-- Что нужно от меня этому господину? -- воскликнул Алан, дочитав письмо. -- Что ему нужно от тебя, совершенно ясно, -- денег.
Но зачем ему понадобился Алан Брек?
-- Ну, это просто предлог для приглашения, -- сказал я. -- Он все еще старается устроить брак, которого л сам желаю от всей души.
Вот он и приглашает тебя, полагая, что вместе с тобой я скорее соглашусь приехать.
-- Хотел бы я знать, так ли это, -- сказал Алан. -- Мы с ним никогда не дружили, вечно грызлись, как псы.
Он мне, видите ли, "должен сообщить".
А я, пожалуй, должен буду ему всыпать по тому месту, откуда ноги растут.
Черт дери! Но потехи ради можно поехать и узнать, что он там затеял!
К тому же я увижу твою красотку.
Что скажешь, Дэви?
Возьмешь с собой Алана?
Можете не сомневаться, что я охотно согласился, и, поскольку отпуск Алана кончался, мы сразу же отправились в путь.
Январский день уже клонился к вечеру, когда мы въехали наконец в город Дюнкерк.
Мы оставили лошадей у коновязи и отыскали человека, который согласился проводить нас на постоялый двор Базена, расположенный вне городской стены.
Было уже совсем темно, и мы последние вышли из города, а когда проходили по мосту, услышали, как захлопнулись крепостные ворота.
За мостом лежало освещенное предместье, мы прошли через него, свернули на темную дорогу и вскоре уже брели во тьме по глубокому песку, под плеск морских волн.
Так мы шли некоторое время за проводником, большей частью на звук его голоса; и я уже начал думать, что, быть может, он ведет нас совсем не туда, куда надо, но тут мы поднялись на невысокий холм и увидели в темноте тускло освещенное окно.
-- Voila l'auberge a Bazin , -- сказал проводник.
Алан прищелкнул языком.
-- М-да, глухое местечко, -- сказал он, и по его тону я понял, что ему здесь не очень-то нравится.
Вскоре мы очутились в нижнем этаже дома, состоявшем из одной большой комнаты; наверх вела лестница, у стены стояли скамьи и столы, в одном конце был очаг, в другом -- полки, уставленные бутылками, и крышка погреба.
Базен, рослый человек довольно зловещего вида, сказал нам, что шотландца нет дома, он пропадает неизвестно где, а девушка наверху, сейчас он ее позовет.
Я вынул платочек с оторванным углом, который хранил на груди, и повязал его на шею.
Сердце мое билось так громко, что я слышал его стук; Алан похлопал меня по плечу и отпустил несколько шуточек, причем я едва удержался, чтобы не ответить ему резкостью.
Но ждать пришлось недолго.
Я услышал у себя над головой шаги, и она появилась на лестнице.
Она спускалась очень медленно, вся бледная, и поздоровалась со мной как-то нарочито серьезно, даже чопорно, -- эта ее манера всегда приводила меня в замешательство.
-- Мой отец Джемс Мор скоро вернется.
Он будет рад вас видеть... -- сказала она.
И вдруг ее лицо вспыхнуло, глаза заблестели, слова замерли на губах: я понял, что она заметила свой платок.
Она сразу же овладела собой, повернулась к Алану и как будто снова оживилась. -- Так это вы Алан Брек, друг мистера Бэлфура? -- воскликнула она. -- Он столько мне о вас рассказывал, я уже давно вас полюбила за храбрость и доброту.
-- Ну вот, -- сказал Алан, беря ее за руку и глядя ей в лицо. -- Наконец-то я вижу эту юную леди!
Дэвид, в своих рассказах ты не отдал ей должное.
Никогда еще слова Алана так не проникали в душу; голос его звучал, как музыка.
-- Неужели он рассказывал вам про меня? -- вскричала она.
-- Да он ни о чем другом не мог говорить с тех самых пор, как я приехал к нему из Франции! -- сказал Алан. -- Разве только мы еще вспомнили одну встречу в Шотландии, в лесу возле Силвермилза, поздней ночью.
Но не огорчайтесь, дорогая! Вы гораздо красивее, чем можно было вообразить по его словам.
И я совершенно уверен, что мы с вами будем друзьями.
Я предан Дэви и следую за ним, как верный пес. Тех, кого любит он, люблю и я, и, богом клянусь, они тоже должны меня любить!
Теперь вам ясно, какие узы соединяют вас с Аланом Бреком, и сами увидите, вы на этом не прогадаете.
Он не очень красив, дорогая, но верен тем, кого любит.
-- От всей души благодарю вас за добрые слова, -- сказала она. -- Я так преклоняюсь перед вами за вашу честность и мужество, что и выразить невозможно.
После дальней дороги мы отбросили условности и сели за ужин втроем, не дожидаясь Джемса Мора.
Алан усадил Катриону рядом с собой, и она была к нему очень внимательна; он заставил ее пригубить вина из его стакана, осыпал ее любезностями и все же не дал мне ни малейшего повода ревновать; он так уверенно и весело задавал тон разговору, что и она и я совсем позабыли свое смущение.
Если бы кто-нибудь увидел нас, то подумал бы, что Алан -- старый ее друг, а со мной она едва знакома.
Право, я любил этого человека и не раз восхищался им, но никогда еще не испытывал к нему такой любви и восхищения, как в тот вечер, и я вспоминал то, о чем часто готов был забыть, -- что у него не только большой жизненный опыт, но и удивительные своеобразные таланты.
Катриону же он совершенно покорил; она заливалась серебристым смехом и улыбалась, как майское утро; должен признаться, что хотя я был в восторге, вместе с тем мне стало немного грустно: рядом с моим другом я казался себе скучным, как вяленая треска, и считал себя не вправе омрачить жизнь юной девушки.
Но если такова была моя участь, то оказалось по крайней мере, что в этом я не одинок: когда неожиданно пришел Джемс Мор, Катриона вдруг словно окаменела.
Я не спускал с нее глаз весь остаток вечера, до тех пор, пока она, извинившись, не ушла спать, и, могу поклясться, что она ни разу не улыбнулась, почти все время молчала и смотрела в стену.
Я с изумлением увидел, что ее былая горячая привязанность к отцу превратилась в жгучую ненависть.