-- Благодарю покорно, я больше ничего не желаю слышать, -- сказал он. -- Я in toto отказываюсь слушать.
Ради имени, которое вы носите, и ради Ранкилера, а быть может, отчасти и ради вас самого, я сделаю все для меня возможное, чтобы помочь вам; но об этом деле я решительно ничего не желаю знать.
И считаю своим долгом предостеречь вас, мистер Дэвид.
Это глубокая трясина, а вы еще очень молоды.
Будьте осторожны и подумайте дважды.
-- Надо полагать, я думал больше, чем дважды, мистер Бэлфур, -- сказал я. -- Позволю себе напомнить вам о письме Ранкилера, в котором он -- верю и надеюсь! -- выражает одобрение тому, что я задумал.
-- Ну, ладно, ладно, -- сказал мистер Бэлфур и еще раз повторил: -- Ладно, ладно.
Сделаю все, что могу. -- Он взял перо и бумагу, немного помедлил и стал писать, обдумывая каждое слово. -- Стало быть, Ранкилер одобряет ваши намерения? -- спросил он немного погодя.
-- Мы обсудили их, и он сказал, чтобы я, уповая на бога, шел к своей цели.
-- Да, без божьей помощи вам не обойтись, -- сказал мистер Бэлфур и снова принялся писать.
Наконец, он поставил свою подпись, перечел написанное и опять обратился ко мне: -- Ну, мистер Дэвид, вот вам рекомендательное письмо, я приложу свою печать, но заклеивать конверт не стану и дам его вам незапечатанным, как положено по этикету.
Но поскольку я действую вслепую, я прочту его вам, а вы глядите сами, то ли это, что вам нужно.
"Пилриг, 26 августа 1751 года.
Милорд! Позволяю себе представить вам моего однофамильца и родственника Дэвида Бэлфура из Шоса, молодого джентльмена незапятнанного происхождения, владеющего хорошим состоянием.
Кроме того, он обладает и более ценным преимуществом -- благочестивым воспитанием, а политические его убеждения таковы, что ваша светлость не может желать ничего лучшего.
Я не посвящен в дела мистера Бэлфура, но, насколько мне известно, он намерен сообщить вам нечто, касающееся службы его величеству и свершения правосудия, то есть того, о чем, как известно, неустанно печется ваша светлость.
Мне остается добавить, что намерение молодого джентльмена знают и одобряют несколько его друзей, которые с надеждой и волнением будут ждать удачного или неудачного исхода дела".
-- Затем, -- продолжал мистер Бэлфур, -- следуют обычные изъявления преданности и подпись.
Вы заметили, я написал "несколько друзей"; надеюсь, вы можете подтвердить, что я не преувеличиваю?
-- Несомненно, сэр, мои цели и намерения знают и одобряют не один, а несколько человек, -- сказал я. -- А что касается вашего письма, за которое с вашего разрешения я приношу вам благодарность, то оно превзошло мои надежды!
-- Это все, что я сумел из себя выжать, -- сказал он, -- и, зная, что это за дело, в которое вы намерены вмешаться, я могу только молить бога, чтобы мое письмо принесло вам пользу.
ГЛАВА IV. ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПРОКУРОР ПРЕСТОНГРЭНДЖ
Мой родственник заставил меня отобедать с ним -- "дабы поддержать честь дома", -- сказал он; поэтому на обратном пути я шагал гораздо быстрее.
Я думал только о том, как бы поскорее покончить со следующей частью моего дела, и спешил навстречу опасности; ведь для человека в моем положении возможность отделаться от колебаний и искушения сама по себе очень соблазнительна; тем сильнее было мое разочарование, когда я, добравшись до дома Престонгрэнджа, услышал, что его нет.
Должно быть, мне сказали правду, и его в самом деле не было дома ни в ту минуту, ни в последующие несколько часов; но потом я убедился, что Генеральный прокурор вернулся и принимает в соседней комнате гостей, а о моем присутствии, очевидно, просто позабыли.
Я бы давно ушел, если бы не страстное желание немедленно рассказать все, что я знаю, чтобы наконец-то заснуть со спокойной совестью.
Сначала я пробовал читать: в маленьком кабинете, где я ждал, были всевозможные книги.
Но, боюсь, от этого чтения было мало проку; а небо тем временем заволокли тучи, сумерки наступили раньше обычного, а кабинетик освещался оконцем вроде бойницы, и в конце концов мне пришлось отказаться от единственного развлечения (если это можно так назвать) и остальное время ждать в тягостном безделье.
Впрочем, одиночество мое несколько скрашивали доносившиеся из ближней комнаты приглушенные разговоры, приятные звуки клавикордов и поющий женский голос.
Не знаю, который был час, но уже давно стемнело, когда дверь кабинета открылась и на пороге появился освещенный сзади высокий мужчина.
Я тотчас же встал.
-- Здесь кто-то есть? -- спросил вошедший. -- Кто это?
-- Я пришел к Генеральному прокурору с письмом от лорда Пилригского, -- ответил я.
-- И давно вы здесь?
-- Боюсь назвать точно, сколько именно часов, -- сказал я.
-- Впервые об этом слышу, -- с коротким смешком отозвался вошедший. -- Должно быть, моя челядь позабыла о вас.
Но вы своего добились, я Престонгрэндж.
С этими словами он прошел в смежную комнату, куда по его знаку я последовал за ним и где он зажег свечу и сел за письменный стол.
Это была длинная, но просторная комната, сплошь уставленная книжными полками вдоль стен.
Огонек свечи в углу слабо освещал статную фигуру и энергичное лицо Генерального прокурора.
Он был красен, глаза его влажно блестели, и, идя к столу, он заметно пошатывался.
На нем, несомненно, сказывался обильный ужин, однако и разум и язык повиновались ему полностью.
-- Ну что же, садитесь, сэр, -- сказал он, -- и давайте сюда письмо из Пилрига.
Он небрежно пробежал глазами начало письма, взглянул на меня и кивнул, дойдя до моего имени, но последние строчки, как мне показалось, прочел с удвоенным вниманием -- я даже могу поручиться, что он перечел их дважды.
Вполне понятно, что в это время у меня колотилось сердце: ведь я перешел свой Рубикон и очутился на поле битвы.
-- Весьма приятно познакомиться с вами, мистер Бэлфур, -- сказал он, дочитав письмо. -- Разрешите предложить вам стакан кларета.
-- С вашего позволения, милорд, вряд ли это будет правильно, -- ответил я. -- Как сказано в письме, я пришел по важному для меня делу, а так как я не привычен к вину, оно может подействовать на меня плохо.
-- Что же, вам виднее, -- сказал он. -- Но если разрешите, я, пожалуй, выпил бы бутылочку.
Он позвонил, и слуга, словно по условному сигналу, внес бутылку вина и стаканы.
-- Вы решительно не хотите присоединиться ко мне? -- спросил прокурор. -- Ну, тогда -- за продолжение знакомства!