Снег хрустит у нас под ногами.
Затянутые льдом лужицы мелодично тренькают на солнце – этот приятный звук, звук трескающегося льда, не похож ни на какой другой.
Клер шёпотом рассказывает мне, как она флиртовала с неотёсанными грубыми парнями на воскресном балу у Труяров.
Я слушаю, затаив дыхание.
– Знаешь. Клодина, Монтассюи тоже там был, он танцевал со мной польку и так прижимал к себе!
А Эжен, мой брат, танцевал с Адель Трикото, потом вдруг отошёл в сторону, подпрыгнул и врезался головой в висевшую лампу – стекло разбилось, лампа погасла.
Пока все глазели да ахали, толстяк Феред вывернул и вторую лампу, такая темень сразу, горела только свечка на небольшом столе с закусками.
Пока мамаша Труяр ходила за спичками, кругом только и слышались крики, смех, чмоканье.
Мой брат рядом со мной обнимал Адель Трикото, та вздыхала, вздыхала и говорила
«Пусти, Эжен!» таким придушенным голосом, словно у неё юбка на голову задралась.
Толстяк Феред со своей «дамой» упали на пол и так хохотали, что не могли встать.
– А вы с Монтассюи?
Клер покраснела: в ней заговорила запоздалая стыдливость.
– Мы… В первый момент он так удивился, когда погас свет, что замер, держа меня за руку.
Потом взял меня за талию и тихо сказал:
«Не бойтесь».
Я промолчала и тут чувствую: он наклоняется и осторожно ощупью целует меня в щёки.
Было темно, и он по ошибке (ах, маленький Тартюф!) поцеловал меня в губы.
Мне было так приятно, так хорошо, я ужасно разволновалась, прямо ноги подкосились. Он обнял меня ещё крепче, чтобы поддержать.
Он такой милый, я его люблю.
– Ну, ветреница, а что было потом?
– Потом мамаша Труяр, брюзжа, снова зажгла лампы и пообещала, что, если подобное повторится, она пожалуется и бал прикроют.
– Всё-таки это было немного грубовато… Молчи! Кто там идёт?
Метрах в двух под нами была дорога, а на обочине возле оврага – скамья, мы же сидели совсем рядом, за колючей изгородью – идеальное место для незаметного подслушивания.
– Учителя!
И в самом деле, к нам шли, беседуя, Рабастан и его угрюмый приятель Арман Дюплесси.
Неслыханная удача!
Видно, этот самовлюблённый тип Антонен хочет посидеть на скамейке – солнце, хотя и бледное, но немножко греет.
Затаившись на площадке у них над головами, мы радостно предвкушаем их беседу.
– Здесь подеплее, вам не кажется? – удовлетворённо вздыхает южанин.
Арман бормочет в ответ что-то невразумительное.
Марселец снова раскрывает рот – уверена, он и слова не даст приятелю вставить!
– Знаете, мне тут нравится.
Эти дамы, учительницы, очень с нами любезны, впрочем, мадемуазель Сержан – уродина.
Зато мадемуазель Эме – такая славненькая!
Когда она смотрит на меня, у меня словно крылья вырастают.
Новоявленный Ришелье выпрямляется и подхватывает:
– Да, такая очаровательная, такая милая, всегда улыбается и трещит без умолку, как малиновка.
Но он тут же берёт себя в руки и добавляет уже другим тоном:
– Да, девушка хорошенькая, вы наверняка вскружите ей голову, вы ведь у нас Дон Жуан!
Я чуть не расхохоталась.
Ничего себе Дон Жуан!
Толстощёкий, круглоголовый и в фетровой шляпе с пером… Замерев, навострив уши, мы смеёмся одними глазами.
– Но право же, – продолжает сердцеед-преподаватель, – тут есть и другие красивые девушки, вы их словно не замечаете.
В прошлый раз в классе мадемуазель Клодина пела очень мило, я в этом немного разбираюсь. Её нельзя не заметить. До чего хороши её пышные вьющиеся волосы, её озорные карие глаза!
Знаешь, дружище, сдаётся мне, эта девочка недурно разбирается в том, что ей ещё рано знать.
Я вздрагиваю от удивления, и мы чуть не выдаём себя, потому что Клер вдруг фыркает так громко, что внизу могут услышать.
Рабастан, заёрзав на скамейке, с игривым смешком шепчет что-то на ухо задумавшемуся Дюплесси.
Тот улыбается. Они встают и уходят.
Мы же наверху, очень довольные, скачем, как козы, от радости, что удалось подслушать кое-что интересное, а заодно, чтобы согреться.