По возвращении я уже обдумываю, какими уловками разжечь этого сверхвозбудимого толстяка Антонена, чтобы было чем заняться на перемене, когда идёт дождь.
А я-то полагала, что он задумал обольстить мадемуазель Лантене!
Я очень рада, что ошиблась, ведь малышка Эме, судя по всему, такая влюбчивая, что дело может выгореть даже у Рабастана.
Правда, я и не подозревала, что Ришелье так в неё втюрился.
В школу я прихожу к семи утра – сегодня моя очередь разжигать огонь, вот чёрт!
Придётся колоть в сарае щепки для растопки, портить себе руки, таская поленья, раздувать пламя и терпеть дым, щиплющий глаза. Надо же, как вырос первый новый корпус, а на симметричном ему здании для мальчишек почти закончена крыша: бедная, наполовину разрушенная старая школа кажется жалкой лачугой рядом с этими двумя строениями, так быстро поднявшимися над землёй.
Ко мне присоединяется Анаис, и мы вместе идём колоть дрова.
– Знаешь, Клодина, сегодня приедет вторая младшая учительница, и, кроме того, нам всем придётся перебираться на новое место.
Заниматься будем в детском саду.
– Ничего себе!
Ещё подцепим блох или вшей, там такая грязища!
– Зато, старушка, мы будем ближе к мальчишкам. (Ну и бесстыжая эта Анаис!
Впрочем, она верно говорит.)
– Да, ты права.
Что-то проклятый огонь совсем не желает разгораться.
Я уже минут десять надрываюсь.
Наверняка Рабастан зажигается гораздо быстрее.
Постепенно огонь вспыхивает.
Появляются ученицы, но мадемуазель Сержан запаздывает. (С чего бы это?
Раньше такого не бывало.) Наконец она с озабоченным видом спускается, отвечает нам «здрасьте», усаживается за стол и говорит:
«Давайте по местам», не глядя на нас и явно думая о своём.
Я переписываю задачи, а сама ломаю голову, что это её так терзает, однако тут с удивлением и тревогой замечаю, что время от времени она бросает на меня быстрые ехидные взгляды, в которых сквозит довольство.
С чего бы это?
На душе у меня неспокойно, ой неспокойно.
Надо подумать.
В голову, однако, ничего не приходит, вот разве когда мы шли на урок английского – мадемуазель Лантене и я, – она смотрела на нас с почти болезненной, едва прикрытой злобой.
Так-так-так, значит, в покое нас с Эме не оставят?
А ведь мы не делаем ничего плохого!
Наше последнее занятие по английскому было такое славное!
Мы даже не открывали ни словарь, ни сборник обиходных фраз, ни тетрадь…
Я размышляю и злюсь, переписывая на скорую руку задачи; Анаис украдкой посматривает на меня и догадывается: что-то случилось.
Поднимая ручку, которую я как раз вовремя нечаянно уронила на пол, я ещё раз бросаю взгляд на ужасную рыжую мадемуазель Сержан с ревнивыми глазами.
Да ведь она плакала, точно плакала.
Но что означает это злорадное выражение лица?
Ничего не понимаю, надо непременно спросить сегодня у Эме.
Я больше не думаю о задаче:
…Рабочий ставит забор из кольев.
Он вбивает колья на таком расстоянии друг от друга, чтобы ведро с дёгтем, которым он обмазывает их нижние концы до высоты тридцати сантиметров, опорожнялось за три часа.
Каково число кольев и какова площадь участка, имеющего форму квадрата, если известно, что на каждый кол идёт по десять кубических сантиметров дёгтя, что радиус ведра цилиндрической формы в основании равен 0,15 м, а его высота – 0,75 м, что ведро наполняется на три четверти и что рабочий смачивает сорок кольев в час, отдыхая за это время примерно восемь минут?
Ответьте также, сколько кольев надо взять, чтобы вбивать их в землю на расстоянии, на десять сантиметров большем?
Определите, в какую сумму обходится подобная операция, если колья стоят три франка за сотню, а рабочий получает полфранка в час.
Почему бы не спросить, счастлив ли рабочий в личной жизни?
Что за нездоровое воображение, в каком извращённом уме рождаются эти возмутительные задачи, которыми нас изводят?
Терпеть их не могу!
Равно как и рабочих, общими усилиями окончательно всё запутывающих: они делятся на две группы, одна из которых тратит на треть сил больше другой, в то время как другая трудится на два часа больше!
Или взять количество иголок, которые швея расходует за двадцать пять лет, работая в течение одиннадцати лет иголками по цене 0,5 франка за упаковку, а в остальное время – по цене 0,75 франка за упаковку, причём иголки по 0,75 франка отличаются… И так далее и тому подобное. А поезда, у которых – чёрт их возьми! – то и дело меняется скорость, время отправления и состояние здоровья кочегаров!
Несуразные посылки, неправдоподобные предположения, которые на всю жизнь отвратили меня от арифметики.
– Анаис, к доске!
Наша дылда поднимается и украдкой обращает на меня взгляд встревоженной кошки.
Никому не охота «идти к доске» под грозным выжидательным оком мадемуазель Сержан.