– Решайте задачу.
Анаис «решает».
Пользуясь случаем, я повнимательнее приглядываюсь к мадемуазель Сержан: глаза у неё сверкают, рыжие волосы пылают… Только бы успеть до занятий увидеться с Эме Лантене.
Но вот задача решена.
Анаис вздыхает и возвращается на своё место.
– Клодина, к доске!
Напишите дроби: три тысячи пятьсот двадцать пять пять тысяч семьсот двенадцатых, восемьсот шесть девятьсот двадцать пятых, четырнадцать пятьдесят шестых, триста две тысяча пятьдесят вторых (люди добрые, оградите меня от дробей, делящихся на 7 и 11, а также на 5 и 9, на 4 и 6 и ещё на 1127) и найдите наибольший общий делитель.
Этого я и боялась.
Я с тоской приступаю к Дробям и тут же делаю массу ошибок, потому что голова у меня забита другим.
Допущенные ляпсусы с ходу отметаются резким движением руки или хмурым покачиванием головы.
Наконец, расправившись с дробями, я иду на место, и мне вдогонку несётся:
«Всё в облаках витаем?», потому что на замечание
«Вы забыли сократить нули» я ответила:
– Нули всегда сокращают, и поделом.
Следующей к доске направляется Мари Белом и по своему обыкновению с самым убедительным видом несёт откровенный вздор – говорливая, уверенная в себе, когда сбивается, она теряется и краснеет, когда вспоминает заданный урок.
Дверь класса открывается, входит мадемуазель Лантене.
Я жадно слежу за ней: ах, бедные золотистые глаза опухли от слёз, милые глаза, они испуганно метнулись ко мне, но Эме тут же отвернулась.
Я потрясена: люди добрые, что она могла ей сделать?
Я багровею от гнева, Анаис, заметив это, украдкой ухмыляется.
Эме просит у мадемуазель Сержан книгу, та даёт её с подчёркнутой готовностью и заливается румянцем.
Что всё это значит?
От мысли, что урок английского состоится только завтра, тревога моя ещё больше усиливается.
Но я ничего не могу поделать.
Мадемуазель Лантене уходит к себе в класс.
– Собирайте книги и тетради, – объявляет рыжая злодейка, – нам придётся найти временное убежище в детском саду.
Тут все принимаются суетиться, как на вокзале, толкаются, щиплют друг друга, двигают скамьями; книги валятся на пол, и мы складываем их в свои большие передники.
Дылда Анаис с вещами в руках, дождавшись, когда я подниму свою ношу, ловко дёргает за край моего фартука, и его содержимое грохается наземь.
Анаис с отсутствующим видом глядит на троих каменщиков, перебрасывающих во дворе черепицу.
Мне попадает за неуклюжесть, а через две минуты эта язва устраивает ту же шутку с Мари Белом, которая так громко вскрикивает, что в наказание ей задают переписать несколько страниц древней истории.
Наконец наша орава с гамом и топотом пересекает двор и входит в детский сад.
Я морщу нос: кругом ужасная грязь, лишь пол наспех подметён, и пахнет неухоженными младенцами.
Только бы это «временно» не затянулось слишком надолго!
Положив книги, Анаис тут же удостоверяется, что окна выходят в директорский садик.
Мне некогда глазеть на младших учителей – я слишком обеспокоена, предчувствуя неприятности.
Потом мы с грохотом, как стадо вырвавшихся на волю быков, несёмся в прежний класс и перетаскиваем столы, такие ветхие, такие тяжёлые, что мы стукаемся и сцепляемся ими, где только можем, в надежде, что хоть один развалится и разлетится на гнилые доски.
Тщетная надежда!
Столы целёхоньки, хотя и не по нашей вине.
В это утро мы занимаемся немного, и на том спасибо.
В одиннадцать часов выйдя из класса, я слоняюсь в поисках мадемуазель Лантене, но той нигде нет.
Она что, её запирает?
Дома во время завтрака я брюзжу так злобно, что даже папа обращает внимание и спрашивает, нет ли у меня температуры… В школу я возвращаюсь очень рано, в четверть первого. Очень волнуюсь. Тут лишь несколько деревенских девчонок, завтракающих в школе крутыми яйцами, салом, бутербродами с патокой, фруктами.
Я напрасно жду и мучаюсь!
Входит Антонен Рабастан (хоть какое-то развлечение!) и приветствует меня с изяществом балаганного медведя.
– Тысяча извинений, мадемуазель, дамы ещё не спустились?
– Нет, сударь, я сама их жду.
Хоть бы они не опоздали, ведь «отсутствие – самое страшное из зол». Я уже семь раз комментировала этот афоризм Лафонтена в своих сочинениях, которые отмечались как лучшие.
Я говорю серьёзно и тихо, красавец-марселец слушает, и на его круглом лице проступает беспокойство (теперь он тоже сочтёт, что я немного не в себе). Разговор переходит на другую тему.
– Мадемуазель, мне сказали, что вы много читаете.
У вашего отца большая библиотека?
– Да, сударь, у него ровно две тысячи триста семь томов.