– Вы должны знать много интересного.
В прошлый раз, когда вы так мило пели, я сразу заметил, что вы рассуждаете как взрослая.
(Люди добрые, какой идиот!
Когда он только уберётся отсюда?
Ах да, он же немного в меня влюблён.
Так и быть, буду с ним полюбезнее.)
– У вас, сударь, как мне говорили, красивый баритон.
Когда каменщики не слишком шумят, нам порой слышно, как вы поёте у себя в комнате.
Зардевшись от удовольствия, он с обворожительной скромностью протестует.
И жеманится:
– Ах, мадемуазель! Скоро вы сами сможете составить об этом мнение: мадемуазель Сержан попросила меня по четвергам и воскресеньям давать старшеклассницам уроки сольфеджио.
Мы начнём на следующей неделе.
Вот везуха!
Будь у меня сейчас время, я бы с радостью побежала объявить новость подружкам – они ничего не знают.
Представляю себе, как в следующий четверг Анаис будет обливаться одеколоном, покусывать губы, затягивать кожаный пояс и томно напевать.
– Неужели?
А я ничего не знала!
Мадемуазель Сержан и словом об этом не обмолвилась.
– Ой, мне, наверно, следовало держать язык за зубами.
Я вас попрошу делать вид, что вы так ничего и не знаете!
Подавшись всем телом вперёд, он умоляет меня, я отвожу локоны от лица, хотя они ничуть мне не мешают.
Это сближающие нас подобие тайны приводит его в весёлое расположение духа, теперь он будет глубокомысленно подмигивать мне – впрочем, глубокомыслие это относительное.
Он удаляется – форменный красавец, – бросив на прощанье совсем по-свойски:
«До свидания, мадемуазель Клодина». –
«До свидания, сударь».
Полпервого: ученики уже появляются, а Эме всё нет!
Я отказываюсь играть, сославшись на головную боль, и от волнения не нахожу себе места.
Но что я вижу?
Они спускаются, пересекая двор; ужасная начальница держит Эме под руку – неслыханно! – и очень ласково с ней разговаривает. Мадемуазель Лантене, ещё слегка растерянная, поднимает на свою более высокую спутницу прекрасные безмятежные глаза.
При виде эдакой идиллии моё беспокойство обращается в печаль.
Прежде чем они подходят к двери, я выскакиваю вон, бросаюсь в самую гущу игроков в салки и кричу:
«Я тоже играю!», как бы закричала
«Пожар!»
И, пока не зазвенел звонок, я, с трудом переводя дух, то от кого-то убегаю, то кого-то догоняю, всеми силами стараясь не думать.
Тут я замечаю Рабастана: он глядит через стену, с явным удовольствием наблюдая за беготнёй девушек, которые, кто бессознательно, как Мари Белом, а кто и нарочно, как дылда Анаис, сверкают красивыми или не очень икрами.
Дамский угодник одаривает меня обаятельной, сверхобаятельной улыбкой; ответить ему я не решаюсь из-за подружек, но, приосанившись, встряхиваю локонами.
Нужно же позабавить кавалера (хотя, по-моему, он от рождения бестактен и суёт нос в чужие дела). Анаис тоже его засекла и теперь высоко задирает неказистые ноги, чтобы ему было виднее, и хохочет, и верещит.
Она и с волом будет кокетничать.
Всё ещё тяжело дыша, мы возвращаемся в класс и открываем тетради.
Но через четверть часа появляется мамаша Сержан и на местном наречии уведомляет дочь, что прибыли ещё две ученицы.
Класс бурлит: две «новеньких», которых сама судьба велела изводить!
Мадемуазель Сержан выходит и просит мадемуазель Лантене присмотреть за нами.
А вот и Эме, я пытаюсь поймать её взгляд и улыбкой передать ей свою нежность и тревогу, но она глядит неуверенно, и моё глупое сердце разрывается. Я наклоняюсь над своим трико с блестящей ниткой. У меня ещё никогда не спускалось сразу столько петель.
Их так много, что мне приходится обратиться за помощью к Эме.
Пока она размышляет, как помочь беде, я шепчу:
– Привет, лапушка, что случилось?
Никак не могу с вами поговорить, вся истерзалась.
Она беспокойно оглядывается по сторонам и очень тихо отвечает:
– Я сейчас ничего не могу сказать.
Завтра на уроке.