– До завтра я не выдержу!
А если я заявлю, что завтра библиотека нужна папе и попрошу провести занятие сегодня вечером?
– Нет… да… попросите.
Но быстрее идите на место, на нас глядят старшие девочки.
Я громко говорю «спасибо» и усаживаюсь за парту.
Эме права: дылда Анаис не спускает с нас глаз, ей неймётся выяснить, что такое происходит в эти дни.
Мадемуазель Сержан наконец возвращается в сопровождении двух ничем не примечательных девушек – в классе некоторое оживление.
Она рассаживает новеньких.
Время еле ползёт.
В четыре, сразу после звонка, я подхожу к мадемуазель Сержан и выпаливаю:
– Мадемуазель, не могли бы вы разрешить мадемуазель Лантене дать мне урок сегодня вечером? Завтра у папы деловая встреча в библиотеке, и мы туда не попадём.
Уф!
Я выдала это на одном дыхании.
Мадемуазель хмурит лоб, пристально на меня глядит, после чего решает:
– Ладно, подите предупредите мадемуазель Лантене.
Я бегу за Эме, она надевает шляпку, пальто, и я веду её к себе домой, сгорая от нетерпения узнать, в чём дело.
– Как я рада, что всё-таки заполучила вас.
Говорите скорее, что стряслось.
Поколебавшись, она уходит от ответа.
– Не здесь, подождите, трудно говорить об этом посреди улицы.
Через минуту мы будем у вас.
Я сжимаю её руку, но Эме не улыбается мне прежней милой улыбкой.
Прикрыв за собой дверь библиотеки, я беру Эме в объятия и целую; мне представляется, что её, бедняжку, целый месяц держали взаперти вдали от меня – такие у неё круги под глазами, такие бледные щёки!
Значит, ей пришлось несладко?
Однако её взгляд кажется мне скорее смущённым, а сама она не столько печальна, сколько возбуждена.
И потом, она целует меня как бы между прочим, а мне не нравятся небрежные поцелуи.
– Итак, давайте рассказывайте всё сначала.
– Тут нечего долго рассказывать! В общем, ничего особенного.
Просто мадемуазель Сержан хотела бы… она считает… думает, что эти уроки английского мешают мне проверять тетради и мне приходится ложиться спать слишком поздно.
– Послушайте, не тяните резину, говорите начистоту.
Она больше не хочет, чтобы вы сюда приходили?
Я дрожу от волнения и даже зажимаю руки коленями, чтобы они не ходили ходуном.
Эме теребит обложку, та отрывается, Эме поднимает глаза, в которых снова оживает страх.
– Да, не хочет, но она не сказала этого так прямо, как вы.
Клодина, послушайте меня немного.
Но я больше не слушаю, сердце моё разрывается от горя.
Сидя на низкой табуретке, я обнимаю Эме за тонкую талию и умоляю:
– Милая, не бросайте меня. Если бы вы знали, какое это для меня будет горе.
Найдите какой-нибудь предлог, придумайте что-нибудь, но приходите ко мне снова, не оставляйте меня.
Одно ваше присутствие наполняет меня радостью.
А вам со мной разве не хорошо?
Неужели я для вас всё равно что Анаис или Мари Белом?
Милая, приходите ещё заниматься со мной английским!
Я так вас люблю… я говорила этого, но теперь вы и сами видите! Пожалуйста, приходите ещё.
Не побьет же вас эта рыжая злодейка!
Я трясусь, как в лихорадке, и ещё больше нервничаю оттого, что Эме не разделяет моего волнения.
Она гладит мою голову, покоящуюся у неё на коленях, и изредка вставляет прерывающимся голосом: «Моя Клодиночка!»
Тут глаза её увлажняются и она лепечет сквозь слёзы:
– Я всё вам расскажу.
Какое несчастье, вы надрываете мне душу!