Так вот, в прошлую субботу я заметила, что мадемуазель Сержан со мной любезней обычного, и подумала, что она привыкла ко мне и теперь оставит нас обеих в покое, – я обрадовалась и повеселела.
А потом, к концу вечера, когда мы за одним столом проверяли тетради, я поднимаю голову и вижу в её глазах слёзы: она смотрела на меня так странно, что я растерялась.
Она тут же встала и пошла спать.
Весь следующий день она окружала меня всевозможными знаками внимания, а вечером, когда мы остались одни и я уже собиралась пожелать ей спокойной ночи, она вдруг спрашивает:
«Значит, вы действительно так любите Клодину?
И она, разумеется, отвечает вам взаимностью?»
Не успела я рта раскрыть, как она, рыдая, опустилась на пол у моих ног.
Потом взяла мои руки и наговорила мне столько всякого, что я просто оторопела…
– Чего «всякого»?
– Ну например:
«Дорогая, разве вы не видите, что убиваете меня своим равнодушием?
Ах, милочка, неужели вы не замечаете, как сильно я вас люблю?
Эме, я так завидую этой безмозглой Клодине, ведь она с приветом, а вы так с ней нежны… Не отталкивайте меня, полюбите хоть чуть-чуть, и я буду для вас такой нежной подругой, что вы и представить себе не можете…» И она словно насквозь прожгла меня взглядом.
– Вы ничего ей не ответили?
– Ничего!
Я не успела!
Ещё она сказала:
«Или вы думаете, что этими уроками английского языка вы приносите Клодине пользу, а мне радость? Я слишком хорошо знаю, что вам там не до английского, я готова рвать на себе волосы каждый раз, когда вы уходите!
Не ходите туда больше, не ходите!
Через неделю Клодина забудет об этих занятиях, а я буду любить вас такой любовью, на которую она не способна!»
Уверяю вас, Клодина, я уже не соображала, что делала, она словно заворожила меня своим безумным взглядом. Вдруг вся комната закружилась, у меня помутилось в глазах, две-три секунды, не больше, я ничего не видела, слышала только, как она в панике причитает:.
«Какой ужас… Бедняжка!
Я испугала её, как она побледнела! Эме, дорогая!»
Лаская, она помогла мне раздеться, я тут же забылась таким глубоким сном, будто весь день прошагала… Клодиночка, ну что я могла сделать!
Я потрясена: эта неистовая рыжая тётка не знает удержу.
Но в глубине души я не очень удивляюсь, всё к тому и шло.
Ошеломлённая, я стою перед Эме: это маленькое хрупкое создание околдовано злой фурией, и я не знаю, что сказать.
Эме вытирает глаза.
Сдаётся мне, что её печаль иссякает вместе со слезами.
Я спрашиваю: – Но вы сами, вы совсем её не любите, правда?
Она отводит глаза.
– Нет, конечно, но она, по-моему, и вправду меня очень любит, а я и не подозревала.
У меня сердце сжалось от этих слов, всё же я не дура и понимаю, что она хочет сказать.
Я отпускаю её руки и встаю.
Что-то сломалось.
Раз она даже не хочет подтвердить, что по-прежнему держит мою сторону, и явно не договаривает, значит, скорее всего, между нами всё кончено.
Пальцы у меня ледяные, а щёки горят.
Повисает напряжённая тишина, но я её прерываю:
– Дорогая моя, ясноглазая Эме, умоляю, придите ещё раз, мы закончим месячные занятия.
Может, она разрешит?
– Разрешит, я попрошу.
Она ответила не задумываясь, уверенная в том, что теперь добьётся от мадемуазель Сержан чего угодно.
Как быстро она отдаляется от меня и как быстро та, другая, одержала верх!
Презренная Лантене!
Её, как драную кошку, прельщает благополучие. Она сразу смекнула, что дружба начальницы принесёт ей больше выгод, чем моя.
Но я не стану ей этого говорить: пожалуй, она откажется прийти в последний раз, а я всё же сохраняю смутную надежду. Час пролетел.
Уже в коридоре я на прощанье в каком-то отчаянии страстно её целую.
Оставшись одна, я удивляюсь, что мне вовсе не так грустно, как я ожидала.
Я думала, что забьюсь в нелепой истерике, однако в эту минуту мне скорее жутко холодно…
За столом я вывожу отца из задумчивости: