Они начинаются с четверга.
Я надену синюю юбку, блузку со складочками, подчёркивающую талию, и передник – не большой чёрный, облегающий фигуру какой я ношу каждый день (он мне, впрочем, идёт), а маленький, красивый, голубой, вышитый – он у меня нарядный, для дома.
И хватит!
Не буду я из кожи лезть ради этого господина, а то как бы подружки не сообразили, что к чему.
Ах, Эме, Эме!
Какая, право, жалость, что эта прелестная птичка, утешавшая меня среди гусынь, так быстро упорхнула.
Теперь-то я понимаю, что последний урок уже ни к чему.
Такому человеку, как она – слабому, себялюбивому, падкому на удовольствия, не упускающему своей выгоды, – перед мадемуазель Сержан не устоять.
Приходится уповать на то, что я скоро оправлюсь от этого горького разочарования.
Сегодня на переменке я ношусь сломя голову, чтобы как-то встряхнуться и согреться.
Мы крепко держим Мари Белом за её «руки акушерки» и бежим во весь дух, таща её за собой, пока она не просит пощады.
Затем, угрожая запереть её в уборной, я заставляю Мари громко и внятно продекламировать рассказ Ферамена из «Федры».
Она выкрикивает александрийские стихи мученическим голосом, после чего, воздев руки у небу, убегает.
На сестёр Жобер это, кажется, производит впечатление.
Хорошо, если им не по душе классика, я, как только подвернётся случай, подкину им что-нибудь современное!
Случай подворачивается очень скоро.
Едва мы возвращаемся в класс, как нас впрягают в работу: в преддверии экзаменов мы тренируемся в письме круглым и смешанным почерками.
Потому что все мы, как правило, пишем вкривь и вкось.
– Клодина, продиктуйте примеры, а я пойду рассажу младший класс.
Она отправляется во «вторую группу», которую тоже выселяют невесть куда.
Это означает что добрых полчаса мы проведём без мадемуазель Сержан.
Я начинаю:
– Дети мои, сегодня я продиктую вам нечто очень забавное.
Все хором выдыхают
«А!».
– Да, весёленькие песенки из «Дворцов кочевников».
– Название очень милое, – на полном серьёзе замечает Мари Белом.
– Ты права.
Готовы?
Поехали!
На одной кривой ленивой, Непреклоннейше ленивой. Возбуждается и тонет Целый пук кривых ленивых.
Я останавливаюсь.
Дылда Анаис не смеётся, потому что не понимает, что к чему (и я тоже). Мари Белом в простодушии своём восклицает:
– Послушай, мы ведь сегодня утром уже занимались геометрией!
И потом, что-то уж больно сложно, я и половины не успела записать.
Двойняшки недоверчиво таращат все четыре глаза.
Я бесстрастно продолжаю: Кривые оформляются в такую же осень, Просим боль утишить в осенние вечера, Что вчера породила лень кривой и твои прыжки.
Они с трудом поспевают за мной, уже отчаявшись понять, о чём речь; я испытываю лёгкое удовлетворение, когда Мари Белом жалобно перебивает меня:
– Погоди, не спеши, лень кривой и чего?
Я повторяю:
– Лень кривой и твои прыжки. Теперь перепишите это сначала круглым, а потом смешанным почерком.
Мне в радость эти дополнительные уроки по письму, когда мы готовимся к экзаменам, которые состоятся в конце июля.
Я диктую причудливые фразы и от души веселюсь, когда эти дочки мелких обывателей послушно читают наизусть или записывают подражания романской школы или колыбельные, нашёптанные Франсисом Жаммом, – всё это я нарочно выискала для своих дорогих подружек в журналах и книжечках, которые в большом количестве получает папа.
Все они, от «Ревю де дё монд» до «Меркюр де Франс», скапливаются у нас дома.
Папа предоставляет мне право их разрезать, а право прочтения я присваиваю себе сама.
Надо же кому-то их читать!
Папа просматривает их по диагонали, рассеянно, ведь о мокрицах в «Меркюр де Франс» упоминают редко.
Я же просвещаюсь, не всегда, правда, улавливая, в чём там дело, и предупреждаю папу, когда срок подписки заканчивается:
«Папа, продли подписку, не то почтальон в нас разочаруется».
Дылда Анаис, которая ни бельмеса не смыслит в литературе – и это не её вина, – недоверчиво бормочет: