– Наверняка ты сама нарочно придумала всё, что диктуешь нам на уроках письма.
– Скажешь тоже!
Это стихи, посвященные русскому царю, нашему союзнику, так-то вот!
Она не смеет поднять меня на смех, но огонёк недоверия в её глазах не гаснет.
Вернувшись, мадемуазель Сержан заглядывает в тетради и возмущается:
– Клодина, как вам не стыдно диктовать подобную чушь?
Вы бы лучше заучивали наизусть теоремы по математике, всё польза!
Но ругается она по привычке, эти розыгрыши ей тоже по вкусу.
Однако выслушиваю я её с самым серьёзным видом, и меня снова обуревает злоба, ведь передо мной злодейка, похитившая нежность предательницы Эме… Какой ужас!
Уже полчетвёртого, и через полчаса Эме явится к нам в последний раз.
Мадемуазель Сержан встаёт и говорит:
– Закройте тетради.
Старшие девочки, которые готовятся к экзамену, останьтесь, мне надо с вами поговорить.
Остальные уходят, медленно надевая на ходу пальто и платки; им обидно, что они не услышат что-то, без сомнения, чрезвычайно интересное, что сообщит нам рыжая директриса.
Она начинает говорить, и я, как всегда, поневоле восхищаюсь её чётким голосом, решительными чеканными фразами.
– Думаю, вы не тешите себя иллюзиями и понимаете, что ничего не смыслите в музыке – все, кроме Клодины, которая играет на пианино и бегло читает ноты.
Я было поручила ей давать вам уроки, но вы такие недисциплинированные, что не послушаетесь своей подруги.
Начиная с завтрашнего дня по воскресеньям и четвергам вы будете приходить к девяти часам заниматься сольфеджио и чтением нот под руководством господина Рабастана, потому что ни я, ни мадемуазель Лантене не в состоянии вас этому научить.
Господину Рабастану будет помогать Клодина.
Постарайтесь вести себя прилично.
И приходите завтра к девяти.
Я тихо добавляю
«Р-разойдись!», и это достигает её грозных ушей; она хмурится, но потом не выдерживает и улыбается.
Её маленькая речь была выдержана в таком категоричном тоне, что сама собой в конце напрашивалась воинская команда – мадемуазель Сержан тоже это заметила.
Надо же, по всей видимости, я не могу её больше рассердить!
Прямо руки опускаются… Неужели она так уверена в своей полной победе, что может выставлять себя добрячкой?
Она уходит, и поднимается настоящая буча.
Мари Белом никак не успокоится:
– Вот это да, поручить молодому человеку давать нам уроки, это уж чересчур!
Всё же будет забавно, правда, Клодина?
– Да.
Надо же немного развлечься.
– А тебе не страшно, что ты будешь на пару с Рабастаном обучать нас пению?
– Представь себе, мне совершенно всё равно.
Я слушаю вполуха и, сгорая от нетерпения, жду: мадемуазель Лантене пока не пришла.
Дылда Анаис в восторге, она зубоскалит, держится за бока, словно её душит смех, и наседает на Мари Белом, та охает и никак не может от неё отбиться.
– Теперь ты покоришь сердце красавца Рабастана, – говорит Анаис. – Он не устоит перед твоими тонкими длинными руками акушерки, стройной фигурой, выразительными глазами.
Вот увидишь, дорогая, дело кончится женитьбой!
Анаис совсем распоясывается, она выплясывает перед зажатой в угол Мари, а та прячет свои злосчастные руки и визжит как резаная.
Эме всё нет!
Я нервничаю и, не находя себе места, подхожу к двери у лестницы, ведущей к «временным» (всё ещё) комнатам учительниц.
Как хорошо, что я догадалась посмотреть!
Вверху мадемуазель Лантене уже готова сойти с лестничной площадки.
Мадемуазель Сержан держит её за талию и тихо, ласково в чём-то её убеждает.
Потом она одаривает Эме долгим поцелуем, та, расчувствовавшись, с готовностью подставляет лицо и медлит уходить, а уже на лестнице оборачивается.
Я отскакиваю, чтобы меня не заметили, и на меня снова наваливается тоска.
Какая Эме скверная, как быстро она ко мне охладела и отдала свои ласки, свои золотистые глаза той, что была нашей врагиней! Не знаю, что и думать… Она заходит за мной в класс, где я сижу, погрузившись в размышления.
– Вы идёте, Клодина?
– Да, мадемуазель, я готова.
На улице я не отваживаюсь задавать вопросы, да и что она могла ответить?