Лучше подождать до дома, а пока я ограничиваюсь банальными фразами о холодах, скором снеге, о том, как весело будет по воскресеньям и четвергам на уроках пения. Но говорю я просто так, и она прекрасно понимает, что вся эта болтовня ничего не значит.
Дома, при свете лампы, я открываю тетради и смотрю на Эме: она ещё красивее, чем в прошлый раз: обведённые тёмными кругами глаза кажутся больше на побледневшем лице.
– Похоже, вы переутомились?
Мои вопросы смущают Эме, почему бы это?
Щёки её розовеют, она прячет глаза.
Бьюсь об заклад, она чувствует себя немного виноватой.
Я продолжаю:
– Скажите, эта рыжая злодейка по-прежнему лезет к вам со своей дружбой?
Пристаёт со своими неистовыми ласками, как тогда?
– Нет… она очень добра ко мне… Уверяю вас, она очень обо мне заботится.
– Она опять вас гипнотизировала?
– Что вы! Об этом нет и речи… По-моему, в прошлый раз я слегка преувеличила, просто переволновалась.
Она совсем растеряна.
Ничего не поделаешь, мне надо знать точно.
Я подхожу к ней и беру её маленькие руки.
– О дорогая, расскажите, что ещё случилось!
Неужели вы не поделитесь со своей бедной Клодиной, ведь позавчера я так расстроилась.
Но она явно взяла себя в руки и твёрдо решила молчать; постепенно успокоившись, она делает вид, что ничего не произошло, и глядит на меня лживыми и ясными кошачьими глазами.
– Говорю вам, Клодина, она оставила меня в покое и вообще очень добра ко мне.
Знаете, она вовсе не такая плохая, как мы думали…
Что означает этот равнодушный голос и незрячий взгляд широко раскрытых глаз?
Таким тоном она говорит со своими ученицами, мне только этого не хватало!
Я креплюсь, чтобы не заплакать и не выставить себя на посмешище.
Выходит, между нами всё кончено?
И если я допеку её своими вопросами, мы на прощанье только рассоримся… Делать нечего, я беру английскую грамматику, Эме поспешно открывает мою тетрадь.
В первый и единственный раз мы серьёзно занимаемся с ней английским.
С тяжёлым, готовым разорваться сердцем я перевожу целые страницы текста:
«У вас были перья, а у него не было лошади.
У нас будут яблоки вашего кузена, если у него много перочинных ножиков.
Есть ли у вас чернила в чернильнице?
Нет, но у меня в спальне есть стол…» и т. д. и т. п.
В конце урока эта чудачка в упор спрашивает:
– Клодина, дорогая, вы на меня не сердитесь?
– Нет, не сержусь.
И это почти правда.
Я не чувствую гнева, лишь горечь и усталость.
Я провожаю Эме и целую на прощанье, но она, подставляя мне щёку, так резко отворачивается, что я тыкаюсь губами почти ей в ухо.
Какое чёрствое у неё сердце!
Я стою под фонарём и смотрю ей вслед, мне так хочется побежать за ней.
Но что это даст?
Я спала довольно плохо. Синячищи под глазами – тому подтверждение.
Хорошо ещё, что это мне к лицу – к этому выводу я прихожу, разглядывая себя в зеркале и расчёсывая локоны (совсем золотистые сегодня утром), перед тем как отправиться на урок пения.
Я прихожу на целых полчаса раньше и не могу удержаться от смеха, когда вижу, что две подружки из нашей компании уже тут как тут.
Мы внимательно оглядываем друг друга, и Анаис, одобрительно присвистнув, кивает на моё синее платье и прелестный передник.
Сама она по торжественному случаю напялила праздничный фартук, красный, вышитый белыми нитками (в нём она кажется ещё бледнее), и тщательно уложила волосы в высокую причёску с завитками, почти падающими на лоб. Новый пояс чуть не до смерти стягивает ей талию.
Она по-дружески замечает, что я плохо выгляжу, но я отвечаю, что усталый вид мне к лицу.
Прибегает Мари Белом, как всегда шальная и взъерошенная.
Она тоже постаралась, но вырядилась как на похороны.
Кружевной воротничок с рюшками из крепа придаёт ей вид ошалевшего Пьеро в чёрном – и при этом она такая милашка со своими бархатными глазами и простодушным растерянным лицом.
Двойняшки Жобер по своему обыкновению приходят вместе, они не кокетливы, во всяком случае, до нас им далеко; как всегда, они будут строить из себя паинек, а потом злословить.