Получается, однако, что она ревнует только к женщинам.
Чтобы встряхнуться, я затеваю игру в «журавля» со своими подружками и девчонками из второй группы, достаточно взрослыми, чтобы мы принимали их в игру.
Я черчу две линии на расстоянии трёх метров друг от друга и становлюсь «журавлём» посередине; игра начинается, раздаётся визг, несколько человек не без моей помощи падает.
Звенит звонок, мы возвращаемся в класс на скучнейший урок шитья, я с отвращением берусь за иголку.
Минут через десять мадемуазель Сержан уходит под предлогом раздачи школьных принадлежностей младшему классу, который, снова переехав, временно (разумеется!) располагается в пустом зале детского сада, совсем рядом с нами.
Готова поклясться, что дело не столько в школьных принадлежностях, сколько в Эме.
После двадцати стежков на меня вдруг нападает приступ тупоумия: я никак не могу сообразить, надо ли после ивового листа сменить цвет ниток, чтобы вышивать дубовый.
И я выхожу с вышивкой в руках спросить совета у всезнающей директрисы.
Я пересекаю коридор и заглядываю в малышовый класс: полсотни девчонок пищат, таскают друг друга за волосы, хохочут, пляшут, рисуют на доске человечков – ни мадемуазель Сержан, ни Эме нет и в помине.
Это уже любопытно!
Выхожу, толкаю дверь на лестницу – там тоже никого.
А если подняться?
Но что я отвечу, если меня обнаружат?
А вот что: скажу, пришла за мадемуазель Сержан, я, мол, слышала, как её звала старуха-мать.
Оставив деревянные башмаки внизу, тихо-тихо поднимаюсь в домашних тапочках по лестнице.
На верхней площадке – никого.
Но дверь комнаты закрыта неплотно, и я не могу удержаться, чтобы не заглянуть в щёлку.
Директриса сидит в большом кресле, к счастью, спиной ко мне, и как малого ребёнка держит у себя на коленях свою помощницу; Эме тихо вздыхает и страстно целует мадемуазель Сержан, прижимающую её к своей груди.
Ну и ладно!
Не скажешь, по крайней мере, что директриса излишне сурова с подчинёнными!
Лиц их не видно из-за высокой массивной спинки кресла, но мне и так всё ясно.
Сердце у меня готово выпрыгнуть из груди, я бесшумно бросаюсь к лестнице.
Миг, и я уже сижу рядом с дылдой Анаис, которая с наслаждением читает приложение к «Эко де Пари», пожирая глазами картинки.
Чтобы скрыть волнение, я с притворным интересом прошу показать газету.
Ага, тут прелестная сказка Катул-Мендеса, которая, наверное, понравилась бы мне, будь я в состоянии сосредоточиться. Но у меня перед глазами стоит сцена, свидетельницей которой я только что оказалась.
Она превзошла все мои ожидания; разумеется, я и не подозревала, что они предаются столь откровенным ласкам.
Анаис показывает мне рисунок Жиля Баера, где изображён невысокий безусый молодой человек, похожий на переодетую женщину.
Ещё под впечатлением «Дневника Лионнетты» и нудятины Армана Сильвестра, она смущённо говорит:
«Он напоминает моего кузена, Рауль учится в коллеже, и я вижусь с ним в летние каникулы».
Это признание объясняет мне относительное благоразумие, которое Анаис проявляет с недавних пор: сейчас она очень мало пишет парням.
Сёстры Жобер изображают возмущение столь легкомысленной газетой. Мари Белом рвётся взглянуть и опрокидывает чернильницу.
Полистав газету, она уходит, воздевая к небу свои длинные руки и вереща:
«Какой ужас!
Ни за что не стану читать до самой перемены!»
Едва она усаживается и принимается губкой оттирать пролитые чернила, как появляется директриса – вид у неё самый серьёзный, но глаза восторженно искрятся.
Даже не верится, что это она только что с такой страстью целовалась у себя в комнате.
– Мари, напишите объяснительную записку, каким образом вы умудрились перевернуть чернильницу, и принесите мне сегодня же к пяти часам.
Девушки, завтра придёт новая учительница, мадемуазель Гризе, но вы с ней иметь дело не будете, она будет вести занятия в младшем классе.
Я чуть было не спросила:
«А что, разве мадемуазель Эме уходит?»
Но мадемуазель Сержан опережает мой вопрос:
– Мадемуазель Лантене остаётся совсем мало часов во втором классе, поэтому впредь она под моим наблюдением будет вести у вас занятия по истории, шитью и рисованию.
Я с улыбкой киваю, словно поздравляю соперницу со столь удачным решением.
Она хмурится и внезапно свирепеет:
– Клодина, что вы там вышили?
Всего-то?
Да, не перетрудились!
С самым тупым видом, на какой я только способна, возражаю:
– Но, мадемуазель, я ходила в младший класс, хотела спросить, надо ли взять зелёный номер два для дубового листа, но там никого не было.
Я и на лестнице вас искала, тоже не нашла.