Я говорю медленно, громко; лица, склонённые над вязаньем и шитьём, поднимаются, все жадно ловят каждое моё слово.
Старшие ученицы удивлены: куда это подевалась директриса, оставив класс на произвол судьбы.
Мадемуазель Сержан страшно багровеет и живо отвечает:
– Я ходила посмотреть, куда можно поселить новую учительницу.
Школьное здание почти закончено, там уже развели костры для просушки. Наверное, скоро будем переезжать.
Я останавливаю её протестующим извиняющимся жестом, как бы говоря:
«Я же не спрашиваю, где вы были. Разумеется, вы пошли туда, куда повелел вам долг».
Но я испытываю злобное удовлетворение, ведь я запросто могла её опровергнуть:
«Нет, рьяная наставница, вам начхать на новую помощницу, вас заботит только мадемуазель Лантене, вы затащили её к себе в комнату и целовали взасос».
Пока я предаюсь мятежным мыслям, рыжая директриса берёт себя в руки: теперь она говорит спокойно, чётко выговаривая слова.
– Откройте тетради.
Заголовок: «Сочинение по французскому языку».
Объясните и прокомментируйте такую мысль:
«Время не щадит того, что было сделано без его учёта».
У вас полтора часа.
Я просто в отчаянии.
Какую ещё нелепицу надо отсюда вывести?
Мне совершенно всё равно, щадит время или не щадит того, что было сделано без его учёта.
И ведь все темы как на подбор вроде этой, а то и почище.
Да, бывает и хуже: близится Новый год, и нам не избежать сочинения о новогодних подарках, о священных традициях, весёлых детях, умилённых родителях, конфетах, шипучке («жи-ши» пиши через «и») с непременным трогательным упоминанием малышей из бедняцких семей, которые не получают подарков и потому нуждаются в утешении в этот праздничный вечер, чтобы им тоже досталась толика счастья.
Кошмар!
Пока я злобствую, другие уже строчат в черновиках.
Дылда Анаис ждёт, когда я примусь за работу, чтобы списать у меня начало. Двойняшки Жобер раздумывают, раскидывают умом, а Мари Белом уже исписала целую страницу всякой чушью, путаными фразами и рассуждениями вокруг да около.
Проваляв дурака минут пятнадцать, я берусь за дело и пишу сразу в чистовике, чем вызываю у остальных раздражение.
В четыре часа по окончании занятий я без особой досады узнаю, что сегодня наша с Анаис очередь подметать класс.
Обычно я воспринимаю это как обузу, но сейчас мне всё равно, даже хорошо, что так.
Я отправляюсь за лейкой и встречаю наконец Эме – щёки у неё красные, глаза горят.
– Здравствуйте, мадемуазель.
Когда свадьба?
– Что-о?
Но… нет, эти девчонки всегда всё знают!
Но это ещё не решено… день, по крайней мере, ещё не назначен.
Вероятно, мы сыграем свадьбу в летние каникулы. Скажите, как по-вашему, господин Дюплесси – некрасивый?
– Некрасивый, Ришелье?
С чего бы это?
Он намного лучше своего приятеля, намного!
А вы его любите?
– Разумеется, ведь я выбрала его в мужья!
– Тоже мне причина!
Вы мне так не отвечайте, я не Мари Белом.
Вы его не любите, вы считаете, что он милый, и просто хотите стать замужней дамой, дабы узнать, что это такое, а также из тщеславия, чтобы уколоть подружек из педучилища, которые так и останутся старыми девами, вот и всё!
Вы только не ставьте его в дурацкое положение – это единственное, что я могу ему пожелать, он наверняка заслуживает большей любви!
Бац!
На этом я поворачиваюсь и бегу за лейкой.
Она так и остаётся стоять с разинутым ртом.
Вскоре она всё же отправляется посмотреть, как прибираются у себя в классе малыши, а может, пересказать мои слова своей бесценной мадемуазель Сержан.
Ну и пусть себе идёт!
Я не желаю больше думать об этих двух чокнутых: одна из них, впрочем, вполне нормальная.
В возбуждении я поливаю, поливаю ноги Анаис, географические карты… потом изо всех сил подметаю.
Физическая усталость – лучший отдых для головы.