Урок пения.
Появляется Антонен Рабастан в галстуке лазурного цвета.
«Вот это да! Прекрасное светило!» – как говорили провансальцы в Руместане.
Глянь-ка, следом за ним идёт Эме Лантене в сопровождении какого-то крошечного существа с удивительно мягкой походкой: на вид девочке лет тринадцать, физиономия у неё чуть плоская, глаза зелёные, свежий цвет лица, шелковистые тёмные волосы.
Она робко останавливается на пороге.
Эме со смехом поворачивается к ней:
«Иди, иди, не бойся, слышишь, Люс?»
Так это её сестра!
Я совсем забыла об этой малявке!
Как же, как же, Эме говорила о возможном приезде сестры, когда мы были подружками… Эта сестра, которую Эме притащила к нам в класс, кажется мне такой забавной, что я щипаю Анаис – та хихикает, щекочу Мари Белом – та мяукает, и делаю одно па на два такта за спиной мадемуазель Сержан.
Рабастан находит эти выходки весьма милыми; сестрёнка Эме смотрит на меня раскосыми глазами.
Эме смеётся (она теперь беспрерывно смеётся – ещё бы, такое счастье привалило!) и говорит:
– Прошу вас, Клодина, не надо, а то она ошалеет с самого начала; она от природы довольно робкая.
– Мадемуазель, я буду беречь её как зеницу ока.
Сколько ей лет?
– В прошлом месяце исполнилось пятнадцать.
– Пятнадцать?
Вот уж поистине не верь глазам своим.
Я бы дала ей не больше тринадцати, да и то по доброте душевной.
Сестрёнка Эме, зардевшись, уставилась себе под ноги – ноги у неё, впрочем, красивые.
Она стоит рядом с Эме и для вящей уверенности держится за её руку.
Ну сейчас я ей придам храбрости!
– Иди, малышка, иди сюда, не бойся.
Этот господин, что нацепляет в нашу честь умопомрачительные галстуки, – наш славный учитель пения.
К сожалению, лицезреть ты его будешь лишь по четвергам и воскресеньям.
Эти девушки – наши одноклассницы, ты с ними быстро познакомишься.
А я – отличница, редкая птица, меня никогда не ругают (правда, мадемуазель?), и я всегда такая смирная, как сегодня.
Я стану тебе второй матерью!
Мадемуазель Сержан веселится, хотя и не показывает вида. Рабастан в восторге, а во взгляде новенькой – сомнение, в своём ли я уме.
Я оставляю Люс в покое, я достаточно с ней наигралась.
Она так и стоит рядом с сестрой, которая называет её «зверюшкой». Интерес к этой девчонке у меня пропал.
Я без всякого стеснения спрашиваю:
– Где же вы поселите девчонку, ведь комнаты ещё не готовы?
– У себя, – отвечает Эме.
Я прикусываю губу и, глядя директрисе в лицо, отчётливо произношу:
– Какая досада!
Рабастан хмыкает в кулак (неужели он что-то пронюхал?) и высказывается в том смысле, что неплохо бы начать петь.
Да, неплохо, и мы начинаем.
Новенькая не хочет ничего знать и упрямо молчит.
– Вы, наверно, не очень разбираетесь в музыке, мадемуазель Лантене-младшая? – спрашивает наш обаятельный Антонен с улыбкой коммивояжёра, рекламирующего вино.
– Капельку разбираюсь, сударь, – отвечает Люс слабым певучим голосом, который, должно быть, звучит нежно, когда не дрожит от страха.
– Тогда давайте!
Но она ничего не выдаёт.
Да оставьте её в покое, волокита марсельский!
В ту же минуту Рабастан шепчет мне на ухо:
– Вообще, я думаю, если девушки устали, уроки пения ничего не дадут.
Я озираюсь по сторонам, удивлённая тем, что он отважился обратиться ко мне шёпотом.
Однако Рабастан знает, что делает: мои подружки заняты новенькой, ласково разговаривают с ней, ободряют. Та тихо отвечает, успокоившись и видя, что приняли её хорошо.
Что до кошечки Лантене и её деспотичной возлюбленной, притулившихся в проёме окна, выходящего в сад, то они о нас и думать забыли.
Директриса обпила Эме за талию, они то ли тихо переговариваются, то ли вообще молчат – но это один чёрт.