Антонен, проследив за моим взглядом, не удерживается от смеха:
– Уж больно им хорошо вместе!
– Пожалуй, да.
До чего трогательная дружба, правда, сударь?
Добродушный толстяк, не умеющий скрывать свои чувства, шёпотом восклицает:
– Трогательная?
Но они ставят окружающих в неловкое положение.
В воскресенье вечером я пошёл отнести тетради по музыке – эти дамы были здесь, в классе, без света.
Вхожу, в конце концов, это общественное место – класс, и в сумерках вижу, как мадемуазель Сержан с мадемуазель Эме, прижавшись друг к другу, целуются за милую тушу.
Думаете, я их смутил?
Ничего подобного.
Мадемуазель Сержан томно обернулась и спрашивает:
«Кто там?»
Вообще-то я не робкого тесятка, но тут растерялся.
(Валяй говори, я всё это давно знаю, ты как вчера родился!
Ах, чуть не забыла спросить самое главное.)
– А как там ваш коллега, сударь, – по-моему, он выглядит очень счастливым с тех пор, как обручился с мадемуазель Лантене?
– Да, вот уж бедняга, сдается мне, ратоваться ему не резон.
– Почему же?
– Ну… директриса делает с мадемуазель Эме всё что хочет – для будущего мужа тут приятного мало.
Мне бы не понравилось, если моей женой подобным образом распоряжался бы кто-то другой.
Я с ним согласна.
Но мои одноклассницы кончили уже расспрашивать новенькую, нам благоразумнее замолчать.
Спеть… Нет, не судьба: в класс решается войти Арман.
Прервав нежное воркование женщин, он в восхищении замирает перед Эме, та кокетничает, поводит загнутыми кверху ресницами, меж тем как мадемуазель Сержан наблюдает за ними умилённым взором тёщи, пристроившей свою дочку.
Ученицы снова принимаются чесать языки, и так до самого звонка.
Рабастан прав, какие сдранные, пардон, странные эти уроки пения.
Сегодня утром у входа в школу я сталкиваюсь с бледной сестрёнкой Эме: блёклые волосы, серые глаза, шершавая кожа – девочка комкает шерстяной платок на узких плечах, и вид у неё самый жалкий, как у драной кошки, замёрзшей и перепуганной.
С недовольной миной на лице Анаис кивает на девочку.
Я сочувственно качаю головой и тихо говорю:
– Сразу видно, несладко ей здесь придётся.
Тем двоим слишком хорошо вместе, а она будет страдать.
Постепенно собираются ученицы.
Прежде чем войти, я замечаю, что два школьных здания достраиваются с поразительной быстротой. Не иначе как Дютертр обещал подрядчику большую премию, если всё будет готово к определённому сроку.
Наверняка этот тип затеял какие-то махинации.
Урок рисования ведёт Эме Лантене.
«Линейное воспроизведение предмета».
На этот раз мы должны нарисовать гранёный графин, стоящий на учительском столе.
На занятиях по рисованию всегда весело – тут есть тысяча возможностей встать: то «не видно», то «тушь пролилась».
Тут же раздаются жалобы.
Я первой бросаюсь в атаку:
– Мадемуазель Эме, не могу я рисовать этот графин. Мне труба загораживает!
Эме, которая тем временем ласково поглаживает рыжий затылок засевшей за письмо директрисы, оборачивается: – Наклонитесь немного вперёд.
– Мадемуазель, – подхватывает Анаис, – из-за головы Клодины мне не видно модели.
– Что за несносные девчонки!
Поверните стол, и обеим будет видно.
Теперь черёд Мари Белом.
Она жалуется:
– Мадемуазель, у меня нет угольного карандаша, к тому же вы выдали мне рваный лист, я никак не могу нарисовать графин.
– Может, вы угомонитесь наконец? – раздражённо скрипит зубами директриса. – Вот лист, вот уголь, и если я услышу ещё одно слово, будете у меня рисовать весь столовый сервиз.