Мы испуганно замираем.
Такая тишина, муха пролетит – слышно… но длится это пять минут.
На шестой вновь раздаётся лёгкое гудение, падает башмак. Мари Белом кашляет, я встаю, чтобы пойти измерить руками высоту и ширину графина.
Дылда Анаис следует моему примеру и, прищурив глаз, корчит страшные рожи, от которых Мари заливается смехом.
Я наконец заканчиваю эскиз углём и иду за тушью, которая хранится в шкафу за учительским столом.
Позабыв про нас, учительницы вполголоса переговариваются и смеются.
Эме порой отшатывается со смущённым видом, который ей очень идёт.
Право, они так мало нас стесняются, что и нам нечего стесняться.
Ну погодите, лапочки!
Я бросаю
«Тс!», которое заставляет всех приподнять головы, и показываю классу на нежную парочку Сержан—Лантене, осеняя их сзади благословляющим жестом.
Мари Белом разражается хохотом, двойняшки Жобер осуждающе опускают носы, а я, не замеченная парочкой, лезу в шкаф за тушью.
По дороге я бросаю взгляд на рисунок Анаис: её графин похож на неё саму – очень высокий, с тонким и длинным горлышком.
Хотела сказать ей об этом, но Анаис не слышит: уткнувшись головой в колени, она готовит «измазгу», которую, как видно, собирается послать новенькой в коробке для перьев – ах ты, долговязая гусеница! («Измазга» – это смоченный тушью толчёный уголь, консистенцией напоминающий сухой известковый раствор; эта адская смесь ужасно пачкает пальцы, платье, тетради ничего не подозревающего человека.) Открывая коробку, бедняжка Люс наверняка измазюкает руки, испортит рисунок – и её будут ругать.
В отместку я живо хватаю рисунок Анаис, пририсовываю к графину пояс с пряжкой и пишу внизу: «Портрет дылды Анаис».
Едва я заканчиваю надпись, как она поднимает голову и с милой улыбкой передаёт Люс «измазгу» в коробке.
Бедняжка краснеет и благодарит.
Анаис снова склоняется над своим рисунком и вдруг возмущённо вскрикивает, возвращая к действительности воркующих учительниц.
– Анаис, у вас что, припадок?
– Мадемуазель, посмотрите, что Клодина сделала с моим рисунком.
Надувшись от гнева, она торжественно кладёт рисунок на учительский стол; мадемуазель Сержан строго косится на рисунок и внезапно прыскает со смеху.
Можно представить себе отчаяние и злобу Анаис – хоть плачь с досады, кабы слёзы не давались ей с таким трудом.
Снова настроившись на серьёзный лад, директриса объявляет:
– Подобные художества не выручат вас на экзамене, Клодина.
Но критика довольна справедлива: графин в самом деле слишком узок и вытянут.
Разочарованная и уязвлённая дылда возвращается на место.
Я говорю:
– Будешь знать, как посылать измазгу новенькой, которая тебе ничего не сделала.
– Надо же!
Значит, ты решила наверстать с младшей сестрицей всё то, чего недополучила от старшей. Стала бы ты иначе так рьяно её защищать!
Бац!
Это я влепила ей хорошую пощёчину.
Врезала со всего маху со словами:
«Не суй свой нос в чужие дела!»
Поднимается страшная кутерьма, класс гудит как улей; ради такого серьёзного случая директриса покидает своё место.
Давно я никого не лупила, видно, все вообразили, что я остепенилась (прежде у меня была досадная привычка расправляться с обидчицами, не жалея затрещин и кулаков, вместо того чтобы ябедничать, как все). Но со времени моей последней баталии прошло больше года.
Анаис плачет, уткнувшись лицом в стол.
– Мадемуазель Клодина, – сурово говорит директриса, – я призываю вас к порядку.
Если вы снова начнёте бить своих подружек, мне придётся выставить вас из школы.
Зря она это сказала: я тут же закусываю удила и одариваю её наглой улыбкой. Директриса тут же вскипает:
– Клодина, не смейте так глядеть на меня!
Я и не думаю подчиниться.
– Выйдите вон из класса, Клодина!
– С удовольствием, мадемуазель.
Я выхожу, но уже за дверью замечаю, что забыла шапку.
И тут же возвращаюсь обратно.
Класс удручённо молчит.
Вижу, как Эме, подбежав к мадемуазель Сержан, что-то быстро шепчет той на ухо.
Не успеваю я добраться до дверей, как директриса окликает меня:
– Клодина, подите сюда, садитесь на место.