– Да, видок у неё не больно счастливый, совсем не такой, как у двух других.
– Про тех двух не говори, вот они у меня где!
По мне, так это тьфу, прямо как мужик с бабой.
Я их каждый Божий день отсюда вижу – и всё одно и то же: знай лижутся всё время, потом закрывают окно и привет.
Да ну их к лешему!
Малышка, правда, симпатичная, ничего не скажешь.
А уж учитель-то этот – ну, который на ней женится!
Совсем одурел, видно, раз до такого дошёл!
Я веселюсь от души, но тут раздаётся звонок, и я едва успеваю спуститься (лестниц-то несколько); в класс являюсь вся перемазанная раствором и штукатуркой.
Хорошо ещё, дело ограничивается сухой репликой:
«Откуда вы явились?
Если вы и впредь будете такой неряхой, вам больше не разрешат перетаскивать вещи».
Я радуюсь, что каменщики так здраво отозвались об Эме и мадемуазель Сержан.
Читаем вслух.
Избранные места.
Чёрт!
Чтобы как-то развлечься, я раскрываю под партой номер «Эко де Пари», который принесла, дабы не заскучать на уроке, и смакую обалденную «Дурную страсть» Люсьена Мюлфелда, когда директриса вдруг говорит:
«Клодина, теперь вы!»
Я не знаю, где они остановились, но быстро встаю, решив скорее выкинуть какой-нибудь фортель, чем дать застукать себя с газетой.
Я уже думаю перевернуть чернильницу, разорвать в учебнике страницу, выкрикнуть
«Да здравствует анархия!», но тут раздаётся стук в дверь… Мадемуазель Лантене встаёт, открывает и отходит в сторону – появляется Дютертр.
Он, наверно, похоронил всех своих больных, иначе откуда у врача столько свободного времени?
Мадемуазель Сержан спешит к нему, он пожимает ей руку, поглядывая на малышку Эме, которая, зардевшись, смущённо смеётся.
Что бы это значило?
Не такая уж она робкая!
Эти люди совсем меня доконали, приходится постоянно ломать голову: что-то ещё они могут придумать или сделать…
Дютертр заметил меня сразу, ведь я стою столбом; но он лишь улыбается мне издали, а сам остаётся рядом с учительницами, они вполголоса переговариваются. Я, как положено, сажусь и смотрю в оба.
Вдруг мадемуазель Сержан, не спуская влюблённых глаз со своего ненаглядного кантонального уполномоченного, возвышает голос:
– Сами можете убедиться, сударь. Я продолжу урок, а мадемуазель Лантене вас отведёт.
Ту щель, о которой я вам говорила, нельзя не заметить.
Она идёт по стене слева от кровати, сверху вниз.
Щель меня беспокоит – дом-то новый, я спать не могу спокойно.
Эме ничего не говорит, только делает едва заметный протестующий жест, но, передумав, уводит Дютертра, который перед уходом словно в благодарность крепко пожимает руку директрисе. Хорошо, что я вернулась тогда в класс!
Вроде пора привыкнуть к их умопомрачительным манерам и странным нравам, но сейчас я просто потрясена и теряюсь в догадках.
На что она рассчитывает, отправляя этого бабника вместе с девушкой в свою комнату якобы осматривать щель, которой, я уверена, не существует в природе.
– Ну как тебе история с трещиной? – тихо шепчу я в ухо Анаис, которая затягивает потуже пояс и лихорадочно жуёт ластик. Все эти подозрительные события доставляют ей массу удовольствия.
Соблазнённая её примером, я вынимаю из кармана папиросную бумагу (а ем я только «Нил») и с остервенением принимаюсь жевать.
– Старушка, знаешь, я нашла такую сказочную вещь для жевания, – говорит Анаис.
– Какую?
Старые газеты?
– Нет. Грифель от карандаша, с одной стороны красный, с другой – синий, ну ты видела!
Синий конец чуть получше.
Я уже пять штук из шкафа стянула.
Так вкусно!
– Дай попробовать. Да ну, не очень.
По мне, «Нил» приятнее.
– Ну и дура! Ты ничего не понимаешь!
Пока мы тихо болтаем, мадемуазель Сержан вызывает читать Люс, но сама не слушает, погружённая в свои мысли.
Вдруг меня осеняет!
Как бы устроить, чтобы эту девчонку посадили рядом со мной?