Мадемуазель Сержан нет как нет.
Её маленькая помощница до конца урока хранит замкнутое суровое выражение лица.
Половина одиннадцатого. Скоро домой.
Я вытаскиваю из печи несколько горячих угольев, засовываю в башмаки – прекрасное средство их согреть.
Разумеется, это категорически запрещено, но мадемуазель Лантене сейчас не до угольев и не до башмаков.
Она кипит от ярости, и её золотистые глаза сияют, словно два холодных топаза.
Мне всё равно.
Даже приятно.
Что там такое?
Мы прислушиваемся: крики, мужской голос бранится, другой призывает к порядку… Каменщики подрались?
Вряд ли, тут явно другое.
Малышка Эме, побледнев, вскакивает, она тоже предчувствует неладное.
Внезапно в класс врывается бледная как полотно директриса.
– Девушки, немедленно уходите, ещё рано, но всё равно… уходите. Да не стройтесь, слышите, идите так!
– Что случилось? – вскрикивает Эме.
– Ничего, ничего… Выпроводите их из класса, а сами сидите тут.
Лучше запритесь на ключ. Как, вы ещё здесь, ну и копуши!
Теперь ей не до осторожности.
Да я скорее дам содрать с себя кожу, чем уйду из школы в такую минуту!
Однако я выхожу в толпе ошеломлённых одноклассниц.
Снаружи ясно доносятся громкие крики… Люди добрые!
Это же Арман! Бледный как утопленник, глаза ввалились, на одежде – зелёные пятна от мха, в волосах застряли травинки – он явно ночевал в лесу. Обезумев от ярости и горя, Арман хочет ворваться в класс, вопя и размахивая кулаками. Испуганно выпучив глаза, Рабастан что есть силы старается его удержать.
Ну и дела!
Ну и дела!
Мари Белом в страхе спасается бегством, вторая группа – следом за ней. Люс тоже исчезает, но я успеваю заметить её ехидную усмешечку. Сестры Жобер, не оборачиваясь, бегут прочь.
Анаис что-то не видно, но я уверена, что, забившись в какой-нибудь угол, она не упускает ничего из этого удивительного зрелища.
Первое слово, которое я явственно различаю – «стервы».
Доволочив своего запыхавшегося коллегу до класса, где молча прижимаются друг к другу наши учительницы, Арман кричит:
– Шлюхи!
Пусть я потеряю место, но прежде чем уйти, я скажу, кто вы такие.
Маленькая мразь!
За деньги даёшь себя лапать этому борову, кантональному уполномоченному.
Ты ещё хуже уличной девки, но эта рыжая гадина, которая превращает тебя в своё подобие, ещё хуже.
Две мрази, две мрази, вы две мрази, а эта школа… Дальше я не расслышала.
Рабастану, у которого, должно быть, двойные мускулы, как у Тартарена, удаётся оттащить несчастного давящегося ругательствами Армана.
Мадемуазель Гризе, совсем растерявшись, оттесняет назад выходящих из класса малышей. Я с растревоженным сердцем убегаю.
И всё-таки хорошо, что Дюплесси сорвался сразу, ведь теперь Эме меня не обвинит, что это я ему рассказала.
Вернувшись в школу, мы застаём там одну лишь мадемуазель Гризе, которая неустанно твердит всем и каждому:
– Мадемуазель Сержан больна, а мадемуазель Лантене уезжает к своим родным. Раньше чем через неделю не приходите.
Ладно, пошли по домам!
Право, в нашей школе не соскучишься!
Во время нежданных недельных каникул, которые последовали за этой заварушкой, я подхватила корь и три недели провалялась в постели.
Потом ещё две недели выздоравливала, и ещё столько же меня продержали на карантине, чтобы я «не подвергла опасности других».
Как бы я всё это выдержала без книг и без Фаншетты!
Дурно так говорить про папу, но он ухаживал за мной как за редкой улиткой: убеждённый, что больному ребёнку нельзя ни в чём отказывать, он приносил мне глазированные каштаны, дабы сбить температуру!
Фаншетта вылизывалась у меня в кровати от ушей до хвоста, ловила через одеяло мои ноги и свёртывалась клубочком у меня под мышкой, как только спал жар.
В школу я иду немного разбитая и бледная, мне не терпится снова встретиться с «нашим необычным учительским коллективом».
Во время болезни новости до меня почти не доходили.
Никто меня не навещал, ни Анаис, ни Мари Белом, – боялись заразиться.
В половине восьмого я вхожу в школьный двор. Конец февраля, тепло как весной.