Подружки встречают меня радостно.
Сёстры Жобер, прежде чем подойти, заботливо осведомляются, совсем ли я выздоровела.
Я немного шалею от шума.
Наконец мне дают свободно вздохнуть, и я быстро выспрашиваю последние новости у дылды Анаис.
– Самая главная новость – уехал Арман Дюплесси.
– Беднягу Ришелье уволили или перевели?
– Всего лишь перевели.
Дютертр постарался подыскать ему другое место.
– Дютертр?
– Ну да!
Ведь стоило Ришелье проболтаться, и кантональный уполномоченный мог распрощаться с надеждой на депутатское место.
Дютертр вполне серьёзно объявил в городе, что у несчастного молодого человека был весьма опасный приступ горячки. Хорошо хоть вовремя послали за ним, школьным врачом.
– Значит, вовремя послали?
Вот уж поистине – что калечит, то и лечит. А Эме тоже перевели?
– Нет!
С неё как с гуся вода!
Через неделю она уже была как ни в чём не бывало, хихикала с мадемуазель Сержан как прежде.
Это уж чересчур!
Удивительно бессердечное и безмозглое создание, живущее сегодняшним днём, не ведая угрызений совести.
Глядишь, в скором времени возьмётся соблазнять нового младшего учителя да шалить с кантональным уполномоченным – до нового взрыва – и беззаботно жить-поживать с неистовой ревнивицей, наделённой извращёнными наклонностями.
Я вполуха слушаю Анаис, которая говорит, что Рабастан по-прежнему здесь и частенько обо мне справляется.
А я и думать забыла о толстяке Антонене!
Звенит звонок, мы направляемся в новое здание; строительство среднего корпуса, соединяющего два крыла, подходит к концу.
Директриса устраивается за новёхонькой учительской кафедрой.
Прощайте, старые парты, шаткие, неудобные, исцарапанные, – мы рассаживаемся за новыми, красивыми… Скамьи с удобными спинками, наклонные столешницы.
Теперь мы сидим по двое: вместо дылды Анаис моей соседкой оказалась… малышка Люс Лантене.
Хорошо хоть столы стоят совсем близко и Анаис оказывается рядом, за таким же столом, так что переговариваться будет удобно, как раньше.
Рядом с Анаис посадили Мари Белом – директриса нарочно разместила двух «шустриков» (Анаис и меня) рядом с двумя «дохликами» (Люс и Мари), чтобы мы их немного расшевелили.
Уж мы их расшевелим!
Я, по крайней мере, – уж точно: ведь из меня так и рвётся озорство, не находившее выхода во время болезни.
Я осматриваюсь на новом месте, раскладываю книги и тетради; Люс опускается на скамью и украдкой робко на меня косится.
Но я пока не снисхожу до разговора с ней и обмениваюсь впечатлениями о новой школе с Анаис, которая что-то жадно грызёт – зелёные почки, кажется.
– Что ты там жуёшь, прошлогодние дикие яблоки?
– Липовые почки, старушка.
Сейчас, когда на носу март, они самые вкусные.
– Дай попробовать. Да, здорово!
Клейкие, как смола фруктовых деревьев.
Пожалуй, я тоже нарву их с липы во дворе.
А ещё что-нибудь интересное лопаешь?
– Гм, ничего особенного.
Даже карандаши Конте сделались совсем несъедобными, в этом году они плохие, крошатся – дрянь, одним словом!
А вот промокашки отличные.
Ещё можно всласть пожевать образцы тканей, что присылают из магазина уценённых товаров, только глотать нельзя.
– Фу!
Не представляю… А ты, малявка, смотри веди себя скромно и послушно, а не то ходить тебе в синяках.
– Да, мадемуазель, – с некоторой тревогой в голосе отвечает малышка, потупившись.
– Можешь говорить мне «ты».
Ну-ка погляди на меня, чтобы я видела твои глаза!
И потом, как тебе известно, я сумасбродка, тебе наверняка говорили.
Едва мне начинают перечить, как я впадаю в бешенство, кусаюсь и царапаюсь, особенно теперь, после болезни.