Мы прыснули со смеху и замерли на пороге комнаты. То была комната новых учителей – хорошо ещё, там никого не было.
Мы быстренько всё осмотрели.
На столе и на камине – большие литографии в простеньких рамках: итальянка с огромной копной волос, зубы прямо ослепительные, а рот крошечный, раза в три меньше глаз: тут же рядом изображение томной белокурой женщины, прижимающей спаниеля к блузке с голубыми лентами.
Над кроватью Антонена Рабастана (четырьмя кнопками он пришпилил к стене табличку со своим именем) были прикреплены два скрещенных флажка – русский и французский.
Что ещё?
Умывальник, два стула, бабочки, приколотые булавками к пробкам, неряшливая кипа романсов на камине – и всё.
Мы молча озираемся и пулей вылетаем на чердак: вдруг этот Антонен (ну и имечко!) возьмёт сейчас и поднимется по лестнице, вот ужас-то будет!
Мы так громко топаем по запретным ступенькам, что на первом этаже кто-то появляется в дверях класса, где учатся мальчишки, и спрашивает со смешным марсельским акцентом:
«Что там, эй?
Вот уже полчаса я слышу гроход копыд на лестнице».
Мы мельком видим толстого черноволосого крепыша… Наверху, когда все опасности позади, моя сообщница говорит, едва переводя дух:
– Знал бы он, что мы бежали из его комнаты!
– Локти бы себе искусал, что не застукал.
– Не застукал? – с невозмутимой серьёзностью подхватывает Анаис. – Ничего, этот детина ещё до тебя доберётся.
– Да иди ты со своими грязными намёками.
И мы продолжаем разбирать чердак.
Что за наслаждение – рыться в куче книг и газет мадемуазель Сержан, которые нам поручено перетаскать.
Разумеется, мы их пролистываем, прежде чем унести вниз, и я нахожу там «Афродиту» Пьера Луи и уйму номеров «Журналь амюзан».
Мы упиваемся рисунком Жербо «Шум за кулисами», где господа в чёрном занимаются тем, что щекочут затянутых в трико смазливых танцовщиц в коротких юбочках, а девицы отбиваются и визжат.
Другие ученицы уже спустились, на чердаке стемнело, а мы никак не оторвёмся от потешных рисунков Альбера Гийома.
Вдруг мы вздрагиваем – дверь открывается и раздаётся сердитый голос:
«Кто там растопался на лестнице?»
Мы встаём, напустив на себя серьёзный вид, в руках – охапки книг, и степенно говорим:
«Здравствуйте, сударь!», нас душит смех, мы едва сдерживаемся.
Это толстяк-учитель с весёлой физиономией, мимо которого мы недавно проскочили.
Сообразив, что мы – старшие ученицы с виду лет шестнадцати, не меньше, он поворачивается и уходит, пробормотав:
«Тысяча извинений, барышни!»
Но стоит ему повернуться спиной, как мы пускаемся в пляс, строя дьявольские рожи.
Мы так замешкались на чердаке, что, когда спустились, нам изрядно влетело.
Мадемуазель Сержан осведомилась:
«Чем это вы там наверху занимались?» –
«Складывали книги в кучу, чтобы сподручнее было выносить». И я вызывающе сую ей под нос кипу книг с рискованной «Афродитой» и номера «Журналь амюзан», сложенные картинками вверх.
Она мгновенно всё понимает, её и без того красные щёки становятся пунцовыми, однако она быстро спохватывается и говорит:
«Ах, вот оно что!
Вы притащили и книги моего коллеги, который ведёт уроки у мальчишек.
На чердаке всё лежало вперемешку.
Я ему отдам».
Нахлобучка отменяется, мы обе выходим сухими из воды.
За дверью я толкаю Анаис в бок, а та вся скукожилась от смеха:
– Нашла на кого свалить!
– Разве этот младенец похож на человека, который коллекционирует «глупости»?
Хорошо ещё, если он знает, что детей не в капусте находят!
Коллега, на которого грешит мадемуазель Сержан, – унылый бесцветный вдовец, что называется, пустое место.
Всё своё время он проводит либо в классе, либо запершись у себя в комнате.
В следующую пятницу у меня второй урок с мадемуазель Лантене.
Я интересуюсь:
– Ну как, младшие учителя уже ухаживают за вами?
– Они и правда вчера приходили «засвидетельствовать нам своё почтение».
Рубаха-парень, что ходит гоголем, – Антонен Рабастан.
– По прозвищу Жемчужина Канебьера, а каков из себя второй?