Ну-ка, дай руку: вот так!
Я впиваюсь ногтями ей в руку, но она не кричит, лишь сжимает губы.
– Хорошо, что ты не завопила.
На перемене я кое о чём тебя расспрошу.
Двери соседнего класса распахнуты, и я вижу, как входит Эме – свежая, кудрявая, розовая, бархатные глазки золотятся больше обычного, на лице лукавая и нежная мина.
Вот потаскушка!
Она лучезарно улыбается директрисе, и та, забывшись на мгновение, любуется подругой, но тут же спохватывается и обращается к нам:
– Откройте тетради.
Задание по истории: «Война семидесятых годов».
Клодина, – добавляет она чуть мягче, – вы сможете написать сочинение, ведь два последних месяца вы проболели?
– Я попытаюсь, мадемуазель, если что, буду писать не так развёрнуто.
Быстренько настрочив коротенькое – короче некуда – сочинение, уже к концу, когда остаётся строчек пятнадцать, я сбавляю темп и без помех внимательно оглядываю класс.
Директриса ничуть не изменилась; по-прежнему в её глазах читается сосредоточенная страсть и ревнивая отвага.
Её Эме медленно диктует условия задачи, прохаживаясь взад-вперёд в соседнем классе.
Зимой она не смела расхаживать так уверенно и кокетливо – словно избалованная кошечка.
Теперь она напоминает холёного зверька с тираническими замашками: я перехватываю просительные взгляды мадемуазель Сержан, она молит Эме под каким-нибудь предлогом подойти, но взбалмошная девица только капризно качает головой – её смеющиеся глаза говорят «нет».
Рыжая директриса, явно утратившая всякую независимость, не выдерживает, сама идёт к ней и громко осведомляется:
– Мадемуазель Лантене, классный журнал у вас?
Итак, ушла, теперь шёпотом о чём-то переговариваются.
Я пользуюсь случаем, что мы остались без надзора, и сурово допрашиваю малышку Люс.
– Отложи-ка тетрадь и отвечай.
Наверху есть спальня?
– Конечно, мы там и спим, пансионерки и я.
– Ну и дура!
– Почему?
– Неважно.
По четвергам и воскресеньям у вас по-прежнему уроки пения?
– Ну, один раз попытались провести урок без вас, то есть без тебя, но ничего не получилось.
Господин Рабастан не в состоянии нас ничему научить.
– Хорошо.
А этот рукастый проказник приходил сюда, пока я болела?
– Кто?
– Дютертр.
– Не помню… А-а, да, однажды приходил, но в класс не зашёл, лишь несколько минут поболтал во дворе с моей сестрой и мадемуазель Сержан.
– А рыжая тебя привечает?
Русалочьи глаза темнеют:
– Нет, она говорит, что я бестолковая, ленивая… что весь ум и вся красота нашей семьи достались старшей сестре. Впрочем, где бы мы ни появлялись вместе с Эме, все хором твердят одно и то же. Все обращают внимание только на неё, а меня в упор не видят.
Люс едва не плачет от обиды на свою более «казистую», как говорят у нас, сестру, которая отодвигает её на второй план, затирает.
Однако я не думаю, что она много лучше Эме; разве что более робкая и дикая, потому что привыкла к одиночеству и молчанию.
– Бедняжка, у тебя, наверно, остались друзья там, где ты училась прежде?
– Нет, друзей у меня не было.
Все девчонки были ужасные грубиянки и только потешались надо мной.
– Грубиянки?
Значит, тебе не нравится, когда я тебя колочу или пихаю?
Не поднимая глаз, Люс усмехается.
– Нет, я же вижу, что вы… что ты делаешь это не со зла, не по грубости – и не взаправду, а в шутку.
Вот и дурой ты меня зовёшь для смеху.
Мне нравится, когда немножко страшно, но не по-настоящему, а понарошку.
Эге!
Да эти две Лантене одним миром мазаны – трусливые, испорченные от природы, безнравственные эгоистки. Забавно!