Что ж, зато Люс ненавидит сестру, и если как следует ею заняться, не жалея ни конфет, ни оплеух, можно будет узнать немало интересного об Эме.
– Ты кончила сочинение?
– Да, кончила… но я совсем ничего не знаю, наверняка оценка будет так себе…
– Дай сюда тетрадь.
Прочитав её весьма посредственное сочинение, я диктую то, что она упустила, потом слегка причёсываю стиль.
Вне себя от радости и удивления Люс украдкой посматривает на меня, не веря своему счастью.
– Видишь, так лучше. А теперь скажи, спальня мальчишек напротив вашей?
Лицо Люс озаряется лукавством.
– Да, и вечером они ложатся спать в одно время с нами нарочно – и знаешь, ставней на окнах нет.
Мальчишки пытаются подглядеть, когда мы в рубашках, мы тоже приподнимаем краешек занавески, чтобы их увидеть.
Как ни следит за нами мадемуазель Гризе, пока горит свет, мы всегда отыскиваем способ поднять занавеску повыше, потому мальчишки и дежурят вечерами у окон.
– Наверно, рады-радёхоньки, когда вы раздеваетесь?
– Ещё бы!
Она оживляется, натянутости как не бывало.
Директриса с мадемуазель Лантене по-прежнему шепчутся во втором классе.
Эме показывает директрисе какое-то письмо, и та вполголоса хихикает.
– А ты не знаешь, куда подался пестовать своё горе бывший хахаль твоей сестрицы?
– Не знаю.
Эме ничего не рассказывает мне про свои дела.
– Я так и думала.
А у неё наверху своя комната?
– Да, такая удобная и миленькая – куда лучше и теплее, чем у мадемуазель Гризе.
Мадемуазель Сержан распорядилась повесить там занавески в розовый цветочек, постелить линолеум, положить козлиную шкуру, кровать покрасили белой лаковой краской.
Эме даже попыталась меня убедить, будто все эти шикарные вещи она купила сама, на собственные сбережения.
А я и говорю:
«Спрошу у мамы, правда ли это?»
А она:
«Скажешь об этом маме – отправлю тебя обратно: скажу, что ты совсем не занимаешься».
Сама понимаешь, я сразу заткнулась.
– Тише!
Мадемуазель возвращается.
Мадемуазель Сержан и впрямь подходит к нам, нежное весёлое выражение на её лице сменяет суровая маска педагога.
– Закончили, барышни?
Теперь я продиктую вам задачу по геометрии.
Раздаётся жалобный ропот, все умоляют хотя бы о пятиминутном перерыве.
Но мадемуазель Сержан не снисходит до нашей просьбы, которую выслушивает по три раза на дню, и спокойно принимается диктовать.
Пропади пропадом эти проклятые треугольники!
Я не забываю почаще приносить конфеты, чтобы окончательно подкупить юную Люс.
Она берёт их горстями, принимая почти как должное, и прячет в старое яйцо для перламутровых чёток.
За мятные леденцы, которым цена десять су, она продаст не только сестру, но и кого-нибудь из братьев в придачу.
Сквозь полураскрытые губы она втягивает в себя воздух, чтобы посмаковать мятный холодок, и млея говорит:
«Прямо язык онемел!»
Анаис нахально клянчит у меня леденцы, набивает ими щёки и, состроив гримасу отвращения, тут же требует новые:
– Скорей, скорей, дай ещё, нужно перебить этот ужасный вкус – мне попались испорченные!
Когда мы играем в «журавля», Рабастан как бы случайно входит во двор с тетрадями в руках, но тетради – не более чем повод.
При виде меня он изображает на лице любезное удивление, потом, пользуясь случаем, подсовывает мне любовный романс и воркующим голосом читает слова.
Дуралей ты эдакий, теперь ты мне ни к чему! Впрочем, и раньше от тебя было мало прока. Хотя, почему бы ещё не позабавиться? Главное, чтобы девчонки бесились от зависти.
А пока шёл бы ты…
– Сударь, вы можете застать наших наставниц в классной комнате, вроде они уже спустились, правда, Анаис?
Вообразив, будто я отсылаю его из-за лукавых взглядов подружек, он бросает на меня красноречивый взгляд и удаляется.