Самая старшая, Роз Ракено, так плохо моется, что бельё у неё через три дня серое.
А вчера они спрятали мою ночную рубашку, и я полуголая торчала в умывальной комнате – хорошо, пришла мадемуазель Гризе!
Потом, мы дразним тут одну, она такая жирная, ей даже приходится чуть ли не с ног до головы припудриваться присыпкой, чтобы не треснуть.
Да, чуть не забыла, Пуассон на ночь надевает чепец, посмотришь – вылитая старуха. Она и раздевается в умывальной комнате только после всех.
Так смешно!
В полупустой умывальной комнате стоит большой оцинкованный стол, на котором выстроились по ранжиру восемь тазов, восемь кусков мыла, восемь пар салфеток, восемь губок.
Все вещи абсолютно одинаковые, а бельё помечено невыводимыми чернилами.
Сразу видно, что за чистотой тут следят.
Я спрашиваю:
– А ванны вы принимаете?
– Да. Тоже, кстати, весёлое занятие!
В новой прачечной греют воду в огромном, во всю комнату, чане.
Мы все раздеваемся, влезаем в него и намыливаемся.
– Совсем нагишом?
– Ну да, а как иначе намылишься?
Роз Ракено поначалу никак не хотела – уж больно она худышка.
Видела бы ты её! – добавляет, опустив глаза, Люс. – Кожа да кости, и грудь плоская, как у мальчишки.
Жус, наоборот, похожа на кормилицу: грудищи – во!
А Пуассон, ну та, которая спит в чепце, – вся волосатая, как медведь, и ляжки у неё синие.
– Как синие?
– Да, синие, словно от холода.
– Очень соблазнительно!
– Не скажи, будь я мальчишкой, вряд ли бы меня вдохновило совместное купание с такой красоткой!
– Зато она, верно, была бы не прочь!
В разгар нашего зубоскальства я вдруг так и подскочила: из коридора доносятся звук шагов и голос мадемуазель Сержан.
Чтобы меня не застукали, я прячусь за полог, отгораживающий постель мадемуазель Гризе.
Переждав опасность, я кубарем скатываюсь вниз по лестнице, тихонько шепнув на прощание: «Пока!»
Как хорошо нынче утром в нашем благословенном краю!
Как нежится Монтиньи в тёплых нежных объятиях ранней весны!
В прошлое воскресенье и в четверг я уже гуляла по сказочному, благоухающему фиалками лесу с милой Клер, своей сводной сестрой, и та делилась со мной своими любовными похождениями. С тех пор как установилась хорошая погода, она по вечерам ходит на опушку ельника на свидания со своим ухажёром.
Как знать, чем это кончится!
Впрочем, глупости её не прельщают: лишь бы ей говорили высокопарные нежности, которых она не очень и понимает, лишь бы целовали да кидались перед ней на колени – словом, чтобы всё было точь-в-точь как в книжках, больше ничего Клер не надо.
В классе я обнаруживаю малышку Люс – она плачет навзрыд, уткнувшись лицом в стол.
Я силком поднимаю ей голову и вижу, что её глаза совсем распухли.
– Хороша, нечего сказать!
Ну, что стряслось?
Что ты сырость разводишь?
– Она… она меня побила!
– Твоя сестра?
– Да-а-а!
– За что?
Люс, смахнув слезу, объясняет:
– Я не решила задачу – не поняла условия.
Она взбеленилась, обозвала меня кретинкой, сказала, что наша семья зря оплачивает мне пансион, что я ей опротивела и всё такое. А я в ответ:
«Ты мне тоже осточертела».
После этого она меня избила, отхлестала по щекам.
Форменная гадина!
Ненавижу её!
И она снова разрыдалась.
– Дурочка! Рохля!