Но ведь шейный платок греет куда лучше.
Шейный платок!
Почему тогда не шерстяной вязаный шлем? Вот уж занудливый старый хрыч!
Я не могу сдержать улыбку и тем самым привлекаю его внимание.
– А вы, дитя моё, пошему вы такая растрёпанная? Пошему не пришесались? Вам следует собирать волосы в пушок.
– От такой причёски у меня болит голова.
– Но по крайней мере вы могли бы их заплести.
– Могла бы, но папа против.
Вот привязался!
Неодобрительно щёлкнув языком, он садится и принимается изводить Мари вопросами о Гражданской войне в США, одну из двойняшек – о береговой линии Испании, другую – о прямоугольных треугольниках.
Потом вызывает меня к доске и велит начертить круг.
Я повинуюсь.
Круг так круг.
– Внутри нарисуйте розетку с пятью листьями.
Предположим, свет падает на неё слева, обозначьте штрихами тени на листьях.
Для меня это пара пустяков.
Вот если бы он заставил меня что-нибудь вычислять, тогда мне была бы хана. А розетка, тени – тут я собаку съела.
Я справляюсь с заданием довольно неплохо – к большой досаде сестёр Жобер, втайне надеявшихся увидеть, как меня отчитывают.
– Недурно.
Да… недурно.
Вы сдаёте в этом году выпускные экзамены?
– Да, господин инспектор. В июле.
– А не хотели бы вы потом поступить в педучилище?
– Нет, господин инспектор, потом я возвращусь в лоно семьи.
– Да?
Впрочем, полагаю, у вас нет призвания к преподавательской деятельности.
Жаль.
В его устах это звучит как обвинение в детоубийстве.
Бедняга, оставим ему его иллюзии!
Видел бы он скандал с Арманом Дюплесси или как милуются наши наставницы, бросив класс на произвол судьбы!
– Будьте добры, мадемуазель, покажите мне второй класс.
Мадемуазель Сержан отводит его во второй класс, где и остаётся, чтобы защитить свою бесценную Эме от инспекторских придирок.
Пользуясь отсутствием директрисы, я на радость девчонкам рисую на доске карикатуру на папашу Бланшо: не довольствуясь дурацкими бакенбардами, пририсовываю ему ослиные уши, потом быстро стираю и возвращаюсь на место, где малышка Люс нежно берёт мою руку и пытается меня поцеловать.
Я слегка отстраняюсь, и она скулит, что я злюка.
– Злюка?
Не будешь лезть ко мне со своими телячьими нежностями!
Держи свои чувства при себе. Лучше скажи, у вас в спальне по-прежнему бессменно ночует одна Гризе?
– Нет, Эме дважды ночевала по два раза кряду.
– Всего, значит, четыре.
Ты бестолочь, и не просто бестолочь, ты глупа как сивый мерин!
А кстати, пансионерки ведут себя спокойнее, когда под пологом лежит твоя целомудренная сестрёнка?
– Едва ли.
Знаешь, как-то ночью одной ученице стало плохо, мы встали, открыли окно. Я окликнула сестру, хотела взять у неё спички, которые как на грех куда-то запропастилась, так она даже не шевельнулась, даже не вздохнула, словно в кровати никого не было.
Неужели она так крепко спит?
– Крепко спит!
Вот идиотка!
Люди добрые, ну почему на свете живут такие безмозглые существа?
Прямо сердце кровью обливается!
– Что я опять не так сказала?
– Ничего, ничего!