Поехали!
Сверкающему ключу округлой формы, который рука двадцать раз на дню шлифует и проворачивает в замке, противопоставим ключ старый, никому не нужный, изъеденный красноватой ржавчиной.
Потом сравним истинного трудягу, который бодро работает от зари до зари, чьи твёрдые мускулы… и так далее и тому подобное… с бездельником, томно разлёгшимся на мягкой тахте, перед которым на роскошном столе и ля-ля-тополя… сменяются экзотические блюда… и ля-ля-тополя… и который тщетно пытается возбудить свой аппетит, ля-ля-тополя… Халтура много времени не занимает!
Получается, нет ничего хорошего в том, чтобы, развалясь, сидеть-посиживать в кресле.
Получается, что рабочие, вкалывающие всю жизнь, не умирают молодыми и истощёнными.
Но об этом ни слова.
В «экзаменационной программе» всё не так, как в жизни.
Люс никак не сообразит, что бы такое написать, и тихонько просит подкинуть мыслишку-другую.
Я великодушно даю ей свой опус – всё равно много она у меня не позаимствует.
Четыре часа.
Все уходят.
Пансионерки поднимаются перекусить, мать мадемуазель Сержан приготовила им полдник.
Проверив по отражению в стекле, как сидит на мне шляпка, я отправляюсь домой вместе с Анаис и Мари Белом.
По дороге мы перемываем косточки Бланшо.
Этот старикашка меня раздражает: дай ему волю, он бы вырядил нас в мешковину и заставил ходить с зализанными волосами.
– По-моему, он остался не совсем доволен вторым классом, – замечает Мари Белом, – хорошо, что ты задобрила его музыкой!
– Да, – говорит Анаис, – мадемуазель Лантене занимается со своим классом несколько… спустя рукава.
– Ну ты скажешь!
Разве может она поспеть и там и сям!
Кстати, директриса прямо на привязь её посадила, даже одевает её и умывает.
– Шутишь! – в один голос восклицают Анаис и Мари.
– Ни капельки!
Загляните сами в спальню и комнаты учительниц – нет ничего проще, достаточно вместе с пансионерками вызваться таскать наверх воду – и пощупайте тазик Эме.
Сухо! Там одна пыль.
– Ну знаете, это уже слишком! – заявляет Мари Белом.
Дылда Анаис ничего не говорит и, погрузившись в размышления, уходит. Не сомневаюсь, что она во всех подробностях перескажет эту историю парню, с которым крутит амуры на этой неделе.
О её проказах я знаю очень мало: стоит начать расспросы, как она с лукавым видом смолкает.
В школе мне скучно – симптом неприятный и совсем недавний.
И я никого не люблю (может, в этом всё дело). На меня напала такая непроходимая лень, что я неукоснительно выполняю все задания; я равнодушно наблюдаю, как наши учительницы ластятся, лижутся, ссорятся, чтобы потом с ещё большим пылом предаться любви.
Теперь они не сдерживают себя ни в жестах, ни в словах, так что даже Рабастан при всей своей самоуверенности теряется, глядя на их любовные игрища, и только что-то бормочет себе под нос.
В таких случаях глаза Эме вспыхивают злобной радостью, как у шкодливой кошки, а мадемуазель Сержан наслаждается весельем подруги.
Честное слово, диву даёшься!
Малышка совсем заважничала: ведь стоит ей не так посмотреть, нахмурить бархатные брови, как директриса тут же меняется в лице.
Люс внимательно следит за столь нежной дружбой – всё высматривает, вынюхивает, берёт на заметку.
Она открывает для себя так много нового, что теперь пользуется любым удобным случаем, дабы остаться со мной наедине – и ну ластиться! При этом она щурит зелёные глаза и приоткрывает губки.
Однако эта малявка меня не прельщает.
Почему бы ей не обратиться к дылде Анаис, которая тоже интересуется любовными играми наших двух голубок, окончательно забросивших преподавательскую деятельность? Анаис не устаёт всему этому поражаться, обнаруживая такое простодушие, что впору руками развести.
Сегодня утром в сарае, где мы ставим лейки, Люс полезла целоваться, и мне пришлось её порядком поколотить.
Она не кричала и так плакала, что я в конце концов принялась её утешать. Поглаживая её по голове, я сказала:
– Дурочка, вот поступишь в педагогическое училище, там будет на кого излить переполняющую тебя нежность.
– Да, но тебя-то там не будет!
– Конечно, не будет.
Но ты не проучишься там и двух дней, как третьекурсницы из-за тебя перегрызутся, зверюшка противная!
Благодарно на меня поглядывая, она с радостью даёт себя отчитать.
Может, мне так скучно из-за того, что мы переехали из старого здания?
А в новом нет ни укромных пыльных закоулков, ни запутанных коридоров – идёшь, бывало, и не знаешь, куда тебя занесло: то ли ты на учительской половине, то ли «у себя», а то вдруг влетишь нечаянно в комнату младшего учителя, и приходится извиняться и уносить ноги.
Может, я старею?
Может, это всей тяжестью навалились на меня мои шестнадцать лет?
Право, что за глупости!
А может, это весна?