– Худой, красивый, интересный мужчина, его зовут Арман Дюплесси.
– Грех не прозвать такого Ришелье.
Эме смеётся:
– Ну вы и злюка, Клодина, ведь такое прозвище непременно к нему прилипнет.
Он настоящий бирюк!
Кроме «да» и «нет», ни слова из него не вытянешь!
Сегодня вечером моя учительница английского выглядит очаровательно.
Я не могу не залюбоваться её лукавыми, ласковыми глазами с золотистыми, как у кошки, блёстками, но я понимаю, что в них не видать ни доброты, ни чистосердечия, ни верности.
Но личико у неё свежее, глаза так и сияют. Здесь, в тёплой уединённой комнате, ей так хорошо, что я готова влюбиться до беспамятства всем своим неразумным сердцем.
А что оно у меня неразумное, для меня давно не секрет, но это меня не останавливает.
– А эта рыжая тётка разговаривает с вами в последние дни?
– Как же, она ведёт себя очень любезно.
По-моему, она вовсе не сердится из-за того, что мы подружились.
– Ну конечно!
Поглядите, какие у неё глаза!
Совсем не красивые, не то что у вас, и такие злые… Ах, как вы прелестны, милочка!
Покраснев до ушей, Эме неуверенно отвечает:
– Какая же вы сумасбродка, Клодина!
Теперь я готова в это поверить, тем более что мне об этом все уши прожужжали.
– Знаю, знаю, пусть себе болтают, мне-то что?
Мне приятно ваше общество, расскажите лучше о своих поклонниках.
– Нет у меня поклонников!
А двух младших учителей мы, по-моему, будем видеть часто.
Рабастан, судя по всему, человек компанейский и всегда таскает с собой своего приятеля Дюплесси.
Да, кстати, я, скорее всего, вызову сюда свою младшую сестрёнку, она будет жить здесь на полном пансионе.
– Ваша сестра мне до лампочки.
Сколько ей лет?
– Ваша ровесница, на несколько месяцев младше. На днях ей исполнится пятнадцать.
– Хорошенькая?
– Да нет, не очень, сами увидите.
Немного робкая и дичится.
– Шут с ней, с вашей сестрой.
Лучше расскажите о Рабастане, я видела его на чердаке, он поднялся туда нарочно.
У этого толстяка Антонена ужасный марсельский выговор.
– Да, но мужчина он видный. Послушайте, Клодина, вы будете наконец работать?
Как вам не стыдно!
Прочтите-ка вот это и переведите.
Но сколько Эме ни возмущается, работа не движется.
На прощание я её целую.
На следующий день на перемене Анаис дразнит меня: скачет, выплясывает как ненормальная, а лицо застыло, как маска, и тут во дворе у ворот появляются Рабастан и Дюплесси.
Эти господа здороваются, и мы трое. Мари Белом, дылда Анаис и я, со сдержанной корректностью отвечаем на их приветствие.
Они входят в большую комнату, где учительницы проверяют тетради, и мы видим, как они говорят и смеются.
Тут я чувствую внезапную неодолимую потребность забрать оставленное на парте пальто и, толкнув дверь, влетаю в класс, словно не подозревая, что эти господа могут оказаться там.
И мгновенно замираю на пороге, разыгрывая смущение.
Мадемуазель с металлом в голосе бросает:
«Угомонитесь наконец, Клодина», и я бесшумно удаляюсь, но успеваю заметить, что Эме Лантене хихикает с Дюплесси и строит ему глазки.
Ну погоди, рыцарь печального образа, не сегодня-завтра пойдёт гулять песенка о тебе, каламбур или прозвище – будешь знать, как клеиться к мадемуазель Эме.
Но что это?
Меня зовут?
Вот здорово!