Неужели, по-вашему, тут хоть один годится мне в дружки?
– И то верно.
Однако ты достаточно ветрена, чтобы…
Он хватает меня за руки – глаза сверкают, зубы блестят.
Какая же тут жара!
Хоть бы он отпустил меня в класс.
– Если ты плохо себя чувствуешь, почему бы тебе не прийти ко мне, ведь я врач.
Я сразу же говорю
«Нет!
Ни за что…» – и пытаюсь вырваться, но он держит крепко, его торящие глаза так и сверлят меня.
Да, глаза у него красивые, ничего не скажешь.
– Детка, чего ты боишься?
Ты не должна меня бояться!
Может, ты принимаешь меня за грубияна?
Тебе совершенно нечего опасаться.
Ах, Клодина, прелесть моя, ты так мне нравишься – у тебя такие тёплые карие глаза, непокорные локоны!
Я уверен, ты сложена как чудесная статуэтка…
Тут он вскакивает и ну обнимать меня да целовать. Я не успеваю вырваться: он слишком силён, крепок, а в голове у меня кавардак… Сподобилась приключения!
Я сама не соображаю, что говорю, прямо-таки ум за разум заходит… Не могу же я заявиться в класс красная как рак, растерянная, сбитая с толку. И тут я спиной чувствую, что сейчас он опять полезет целоваться. Я открываю дверь на улицу и лечу во двор к колонке, где залпом выпиваю целую кружку воды.
Уф! Теперь надо возвращаться… Он наверняка поджидает меня в коридоре.
Чёрт!
Если он снова пристанет, я закричу… Поцеловал он меня в уголок рта, по-другому не получилось, вот животное!
К счастью, в коридоре его нет!
Прихожу в класс, а он стоит у стола и спокойно беседует с мадемуазель Сержан.
Я сажусь на место. Окинув меня пристальным взглядом, он спрашивает:
– Ты воды не слишком много выпила?
Когда девчонки хлещут холодную воду кружками, это плохо сказывается на здоровье.
На людях я не такая трусиха.
– Нет, я отпила лишь глоток, и с меня довольно!
Он весело смеётся.
– Странная ты девица, но отнюдь не глупая.
Мадемуазель Сержан ничего не понимает, но тревожные морщинки, собравшиеся у неё на лбу, постепенно разглаживаются.
Она презрительно наблюдает, как я говорю дерзости её кумиру.
Я счастливо отделалась – он просто дурак!
Дылда Анаис чует что-то подозрительное и, не удерживаясь, спрашивает:
– Наверно, он опять тебя осматривал, раз ты так разволновалась?
Но уж она-то из меня ничего не вытянет:
– Вот тупица!
Говорю же тебе, я ходила на колонку.
Малышка Люс, ластясь ко мне как встревоженная кошка, тоже решается задать вопрос:
– Клодина, душка, скажи, для чего он потащил тебя в коридор?
– Во-первых, я тебе не душка, а во-вторых, это не твоё дело, заруби себе на носу.
Ему надо было проконсультироваться со мной относительно унификации пенсионных пособий.
Так-то!
– Ты со мной никогда не делишься, а я тебе всё рассказываю!
– Что «всё»?
Больно мне надо знать, что твоя сестра не платит ни за свой, ни за твой пансион, что эта олимпийская богиня осыпает её подарками, что у неё шёлковые юбки, что…
– Замолчи, прошу тебя.
Если узнают, что я тебе это рассказала, мне не сносить головы!
– Тогда не приставай с вопросами.