Ничего не говоря, Люс машинально берёт конверт.
– Чудачка!
Что ты вздумала делать на этой галере – я хочу сказать, на галерее второго этажа, у запертой комнаты мадемуазель Сержан?
Вот куда тебя занесло!
Однако я ничем не могу тебе помочь.
– Как! – восклицает она в отчаянии.
– Ну да, Люс.
Ты ведь понимаешь, это не потому, что я слишком добродетельна.
Добродетели у меня пока с гулькин нос, я и не выставляю её напоказ.
Но видишь ли, в ранней юности меня опалила большая любовь, я обожала одного человека, который на смертном одре заставил меня поклясться, что я никогда… Люс со стоном прерывает меня:
– Ну вот, всё издеваешься надо мной, не зря я боялась тебе писать – у тебя нет сердца.
Какая я несчастная, и какая ты злая!
– Ты меня прямо оглушила!
Что ты орёшь?
Спорим, как надаю тебе по щекам, сразу вернёшься на путь истинный.
– Ах, какая мне разница!
Даже смешно!
– Тогда на тебе, бабское отродье!
Распишись в получении!
Люс стойко перенесла смачный удар и смолкла.
Потом искоса умильно поглядела на меня и ну лить слёзы, утирая лицо руками. Всё, утешилась.
Поразительно, до чего ей нравится, когда её бьют.
– Вон идёт Анаис, а за ней куча всякого народа, постарайся принять более или менее приличный вид.
Пора в класс, наши голубки уже спускаются.
До экзамена остаётся всего две недели.
Июнь, мы изнываем от жары, паримся в наводящих дремоту классах, рот раскрыть и то лень. Я даже забросила свой дневник.
А ведь нам ещё приходится разбирать правление Людовика XV, объяснять, какую роль в пищеварении играет желудочный сок, рисовать листья аканта, уметь различать в органе слуха внутреннее, внешнее и среднее ухо.
Нет на земле справедливости!
Людовик XV делал что хотел, и меня это никоим образом не касается.
Ну правда, при чём тут я!
Жара такая, что не до кокетства – вернее, кокетство проявляется теперь в другом: мы как можно больше оголяемся.
Я обновляю открытые платья с вырезом каре – это нечто средневековое с рукавами до локтя.
Руки у меня пока тонковатые, но довольно милые, а шеи можно не стесняться.
Девчонки следуют моему примеру. Вместо того чтобы надеть платье с короткими рукавами, Анаис, пользуясь случаем, закатывает свои длинные рукава до самого верха. У Мари Белом оказались неожиданно пухлые руки при худых кистях и свежая округлая шея.
Люди добрые, в такую жарищу хоть голышом ходи!
Втайне от других я вместо чулок надеваю носки.
Но через три дня девчонки всё разнюхали и давай обсуждать. То и дело кто-нибудь из них шёпотом просит меня приподнять юбку:
– Ты правда ходишь в одних носках? Покажи!
– На, смотри!
– Счастливая!
А я бы не решилась!
– Почему, разве это неприлично?
– Конечно…
– Да брось ты, я-то знаю: у тебя ноги волосатые.
– Врёшь!
Можешь поглядеть, не волосатей твоих!
Просто мне стыдно, когда у меня под платьем ноги совсем голые.
Малышка Люс робко выставляет на всеобщее обозрение свои ноги – белые, с удивительно нежной кожей.
Дылда Анаис так завидует этой белизне, что на уроке шитья колет Люс иголкой.
Всё, отдых кончился!