С кем же меня поселят?
Что за чушь! Терпеть не могу спать с кем-нибудь в одной постели!
Наконец госпожа Шербе оставляет нас одних.
Девчонок словно прорывает: реплики, вопросы – мы открываем чемоданы.
Мари причитает, потеряв ключ от своего баула. Я уже притомилась и потому сажусь.
Мадемуазель задумывается:
«Надо вас разместить». И она пытается наилучшим образом разбить нас на пары.
Малышка Люс молча проскальзывает ко мне и стискивает мою руку: она надеется, что нас засунут в одну кровать.
Наконец директриса решает:
«Сёстры Жобер, вы будете спать вместе; вы, Клодина, – с (она глядит на меня в упор, но я и бровью не веду)… Мари Белом, Анаис – с Люс Лантене.
Так, думаю, будет неплохо».
Но Люс совсем другого мнения.
Со сконфуженным видом она берёт вещи и печально уходит с дылдой Анаис в комнату напротив.
Устраиваемся и мы с Мари. Я живо раздеваюсь, чтобы смыть дорожную пыль; из-за солнца мы не открываем ставни и с наслаждением расхаживаем в одних рубашках.
Что может быть удобней и практичней такого одеяния!
Во дворе поют, я выглядываю и вижу толстую хозяйку гостиницы вместе с прислугой – юношами и девушками; они сидят в тени и распевают душещипательный романс
«Вот солнце, Манон!», готовя бумажные розы и венки из плюща, которыми завтра украсят фасад.
Двор устилают сосновые ветки; крашеный железный стол заставлен пивными бутылками и стаканами – прямо рай земной.
Стучат. Это мадемуазель Сержан.
Пусть себе входит, я её не стесняюсь.
Я принимаю её в одной сорочке, а Мари Белом из уважения быстро натягивает нижнюю юбку.
Директриса, судя по всему, ни на что не обращает внимания, лишь поторапливает нас – обед на столе.
Мы все спускаемся.
Люс жалуется, что им досталась комната с потолочным окном – даже на улицу не выглянешь!
Невкусный обед за хозяйским столом.
Письменный экзамен завтра, и мадемуазель Сержан велит нам разойтись по комнатам и в последний раз повторить всё то, что недоучили.
Стоило ради этого сюда приезжать!
Лучше бы я сходила в гости к папиным друзьям – они приятные люди и отличные музыканты… Директриса добавляет:
– Будете хорошо себя вести, вечером после ужина пойдём делать розы с госпожой Шербе и её девушками.
Радостный шёпот. Все мои подружки в восторге.
Только не я!
Мне вовсе не улыбается делать во дворе гостиницы бумажные розы вместе с тучной дебелой хозяйкой.
Вероятно, недовольство отражается у меня на лице, потому что директриса, мгновенно вспыхнув, говорит:
– Разумеется, я никого не принуждаю. Если мадемуазель Клодина считает, что ей ни к чему идти с нами…
– Да, я так считаю, мадемуазель, я лучше останусь у себя в комнате, от меня, боюсь, будет мало прока.
– Оставайтесь, обойдёмся без вас.
Но тогда мне придётся забрать с собой ключ от вашего номера – я за вас отвечаю.
Об этом я не подумала и теперь не знаю, что сказать.
Мы поднимаемся наверх, весь день до вечера зеваем над книжками и нервничаем в ожидании завтрашнего дня.
Лучше бы погуляли, ведь всё равно без толку проводим время…
Мало того, вечером мне сидеть под замком.
Терпеть не могу быть взаперти. Как только меня запирают, я теряю голову. (Когда я была совсем маленькой, меня не могли поместить в пансион – я сразу свирепела, когда мне запрещали выходить на улицу.
А ведь пробовали дважды. Мне тогда было девять лет.
Оба раза в первый же вечер я подскакивала к окну, как глупая птица, и кричала, кусалась, царапалась, а потом, задыхаясь, падала!
Приходилось им меня выпускать. Прижиться я смогла лишь в нашей немыслимой школе, потому что там по крайней мере я не чувствовала себя «пленницей» и спала дома, в своей кровати.)
Виду я, естественно, не подаю, но я вне себя от раздражения и унижения.
Вымаливать прощение я не стану – слишком много чести будет этой рыжей злодейке!
Если бы она хоть оставила ключ внутри!
Но и этого я не попрошу, не хочу!
Только бы ночь побыстрее кончилась…