До обеда мадемуазель Сержан выводит нас на прогулку к реке. Малышка Люс сочувствует мне и пытается утешить:
– Знаешь, если ты её попросишь, она позволит тебе спуститься, только попроси как следует.
– Отстань!
Лучше я буду восемь месяцев, восемь дней, восемь часов и восемь минут сидеть запертой на три оборота!
– Зря ты так!
А то поделали бы розы, спели…
– Ах, эти невинные радости!
А я вот возьму и окачу вас водой!
– Да брось!
Взяла и испортила нам день!
Без тебя мне будет грустно.
– Ну вот, раскисла!
А я буду спать, набираться сил для завтрашнего «великого события».
Ещё одна трапеза за общим столом, теперь в компании с коммивояжёрами и торговцами лошадьми.
Страстно мечтая быть замеченной, дылда Анаис вовсю размахивает руками и в результате опрокидывает на белую скатерть свой стакан с водой, подкрашенной вином.
В девять мы поднимаемся к себе.
Мои подружки захватывают косынки на случай, если похолодает, а я… я остаюсь у себя в комнате.
О, я вполне владею собой, но слушаю с тяжёлым сердцем, как мадемуазель Сержан поворачивает в замке ключ и уносит его с собой… Теперь я совсем одна… Слышно, как девчонки выходят во двор; можно было бы поглядеть в окно, но ни за что на свете я не покажу, что сожалею о случившемся и проявляю любопытство.
Что ж, остаётся только лечь спать.
Я снимаю пояс и вдруг замираю перед комодом, загораживающим дверь в смежную комнату (засов с моей стороны), – ведь через эту дверь можно выйти в коридор. Я вижу в этом неумолимый перст судьбы.
Теперь будь что будет, я не хочу, чтобы рыжая злодейка праздновала победу и говорила себе:
«Я её заперла!»
Я вновь застёгиваю пояс и надеваю шляпу.
Во двор я не пойду – не такая дура, – я пойду к гостеприимным и приветливым папиным друзьям – они будут мне рады.
Уф, какой тяжеленный комод!
Совсем запарилась!
Засов движется тяжело, его давно не трогали, дверь отворяется со скрипом, но отворяется.
Комната, в которую я проникаю со свечой в руке, пуста, кровать не застелена.
Я бегу к двери, она, к счастью, не заперта и, к моей радости, выходит в благословенный коридор. Как хорошо дышится на свободе!
Теперь только бы не попасться!
На лестнице – никого, на месте портье – тоже, все мастерят розы.
Мастерите, мастерите – без меня!
Ночь на улице тёплая. Я тихо смеюсь. Однако пора идти к папиным знакомым. К несчастью, я не знаю дороги, а идти придётся в темноте.
Ладно, кого-нибудь спрошу.
Я решительно поднимаюсь вдоль реки и у фонаря обращаюсь к прохожему: «Скажите, пожалуйста, как пройти на Театральную площадь?»
Он останавливается и наклоняется, чтобы получше меня разглядеть.
– Но, прелестное дитя, позвольте вас проводить, сами вы не найдёте. Вот зануда!
Я поворачиваюсь и живо ныряю во мрак.
Потом спрашиваю дорогу у бакалейщика, который с грохотом опускает железный занавес своего магазина. И так, с одной улицы на другую, зачастую преследуемая смешками и фамильярными окликами, я добираюсь до Театральной площади и звоню в знакомый дом.
Мой приход прерывает трио скрипки, виолончели и фортепьяно, исполняемое главой семейства и двумя его белокурыми дочками. Шум, гам, хозяева вскакивают:
– Вы?
Какими судьбами?
Почему одна?
– Подождите, дайте сказать. И не сердитесь на меня.
Я им расписываю своё заточение, побег, завтрашние экзамены; блондинки помирают со смеху.
– Ах, как здорово!
Только вы способны выкинуть такую штуку!
Папа тоже снисходительно улыбается.
– Не беспокойтесь, назад мы вас проводим и добьёмся, чтобы вас простили.
Какие славные люди!