Соврать что ли?
Нет, я всегда презирала её обычные уловки.
Оторвавшись от тетради, я незаметно киваю, и она как ни в чём не бывало исправляет.
– У вас пять минут, чтобы перечитать написанное, – вещает голос Рубо. – А потом – упражнение по чистописанию.
Ещё один бумажный шарик, покрупнее.
Я оглядываюсь: это Люс, её тревожный искательный взгляд устремлён на меня.
Но… но она спрашивает целых четыре слова!
Если я кину ей такой же шарик, меня точно зацапают.
И тут мне в голову приходит совершенно гениальная идея: на чёрном кожаном портфеле, в котором лежат карандаши и уголь для рисования (всё необходимое экзаменующиеся должны принести с собой), я пишу отколупленным от стены кусочком штукатурки нужные Люс слова и быстро поднимаю портфель над головой чистой стороной к экзаменаторам – те, впрочем, не очень обращают на нас внимание.
Лицо Люс озаряется, она тут же исправляет у себя на листе; моя соседка в чёрном, наблюдавшая за сценой, говорит:
– Вы и впрямь ничего не боитесь.
– Да ну ещё – бояться.
Надо же по мере возможности помогать друг другу.
– Да… конечно.
Но я бы не отважилась.
Вас ведь Клодина зовут?
– Клодина.
А вы откуда знаете?
– О вас давно ходят слухи.
Я из школы в Вильнёве. Наши учительницы говорят о вас:
«Это умная девушка, но дерзкая до наглости, не надо подражать ни её мальчишеским манерам, ни причёске.
В то же время стоит ей чуть-чуть постараться, и она сможет претендовать на самый высокий балл».
В Бельвю тоже вас знают, там говорят, что вы немного сумасшедшая и не в меру эксцентричная…
– Какие милые у вас преподавательницы!
Я смотрю, им до меня куда больше дела, чем мне до них.
Передайте им от моего имени, что они не более чем свора старых тёток, которые бесятся от того, что засиделись в девках.
Моя соседка, шокированная, замолкает.
Меж тем пузатый Рубо проходит между столами, собирает наши письменные работы и относит их коллегам.
Потом он раздаёт другие листки для упражнения по чистописанию и тщательно выводит на доске четверостишие:
Ты помнишь, Цинна, сколько счастья, славы и т. д.
– Пожалуйста, девушки, одну строчку выполните крупной скорописью, одну – средней, одну – мелкой, одну – крупным круглым почерком, одну – средним, одну – мелким, одну – крупным смешанным почерком, одну – средним, одну – мелким.
У вас один час.
Этот час – час отдыха.
Упражнение совсем простенькое, да и требования по чистописанию не очень строгие.
Круглый почерк, смешанный почерк – это как раз по мне, ведь надо почти рисовать. Но скоропись у меня получается неряшливо, завитушки и прописные буквы с трудом вписываются в необходимый полный и половинный размер.
Ну и ладно!
К концу часа уже хочется есть.
Мы пулей вылетаем на волю из этой унылой затхлой темницы. Дожидаясь нас, учительницы в волнении сгрудились под чахлой листвой деревьев, не защищающей от жары.
И полились потоки слов, вопросы, жалобы:
– Ну как, всё в порядке?
Что диктовали?
Вы запомнили самые трудные фразы?
– Вот например: «часть книг, купленных в магазине» или «купленная в магазине»? Ведь причастие надо было поставить во множественном числе, правда?
Я хотела исправить, а потом оставила – диктант такой трудный…
Полдень уже наступил, а гостиница далеко…
Я зеваю от усталости.
Мадемуазель Сержан ведёт нас в ближайший ресторан – до нашей гостиницы слишком далеко топать по такой жаре.
Мари Белом плачет и ничего не ест: она удручена тем, что сделала три ошибки (каждая ошибка снижает оценку на два балла!).
Я рассказываю директрисе – она, по-видимому, уже забыла о моей вчерашней выходке, – о том, как мы подсказывали друг другу, – та смеётся, довольная, и лишь советует не слишком зарываться.
Она толкает нас на самое откровенное жульничество на экзамене, и всё ради чести школы.