Пока не пришло время сочинения, почти все девчонки, изнемогая от жары, дремлют прямо на стульях.
Мадемуазель читает газеты, но вот, взглянув на часы, она поднимается:
– Ну, девчонки, нам пора. Постарайтесь не писать ерунды.
А вас, Клодина, я своими руками сброшу в реку, если вы не получите восемнадцать баллов из двадцати.
– Там по крайней мере будет прохладнее!
До чего тупы эти экзаменаторы!
Даже дураку ясно, что в такую убийственную жару нам сподручнее писать сочинение утром.
А им невдомёк.
На что мы сейчас годимся?
Хотя двор полон, сейчас здесь гораздо тише, чем утром, а эти господа всё заставляют себя ждать.
Я отправляюсь в крохотный садик, усаживаюсь в тени под увитой ломоносом стеной и, предавшись лени, закрываю глаза…
Кто-то кричит:
«Клодина, Клодина!»
Я вздрагиваю, ещё не до конца проснувшись, – спала я без задних ног. Передо мной – испуганная Люс, она трясёт меня и тащит за собой:
– Ты с ума сошла!
Знаешь, что там творится!
Мы четверть часа назад вошли в класс.
Нам уже продиктовали тему сочинения, но потом мы с Мари Белом всё-таки решились сказать, что тебя нет… Пошли тебя искать. Мадемуазель Сержан побежала в поле, а я подумала, может, ты забрела сюда… Дорогая, тебе ужасно попадёт!
Я мчусь по лестнице, Люс – следом за мной. Моё появление встречено лёгким гулом, и экзаменаторы, покрасневшие после позднего обеда, оборачиваются ко мне.
– Вы что, мадемуазель?
Где вы были?
Это голос Рубо – полулюбезный, полусуровый.
– Я была в саду и задремала.
В створке открытого окна я вижу своё мутноватое отражение: в растрёпанных волосах – сиреневые лепестки ломоноса, к платью пристали листья, на плече – зелёная гусеница и божья коровка. В общем, выгляжу отнюдь не дурно… Во всяком случае, экзаменаторы не спускают с меня глаз, а Рубо ни с того ни с сего спрашивает:
– Знаете ли вы картину Боттичелли под названием «Весна»?
Хлоп!
Но я не растерялась:
– Да, сударь, мне это уже говорили.
Я с ходу пресекла его комплимент, и он обиженно прикусывает губу: это выйдет мне боком.
Господа в чёрном посмеиваются. Я иду на своё место, и мне вдогонку несётся ободряющая фраза: – Вы успеете, перепишите с доски тему, тем более что никто ещё не приступил к работе. Это прошамкал славный старикан Салле, который, впрочем, меня не узнаёт – бедняга страшно близорук.
Ладно, не робей, я на тебя не в обиде!
Итак, берёмся за сочинение!
Это небольшое происшествие придало мне уверенности.
Тема: Напишите, как вы понимаете и как можете истолковать следующие слова Крисаля:
«Что с того, что она нарушает законы Вожела».
Вопреки моим ожиданиям, тема не слишком дурацкая и не слишком неблагодарная.
Проносится тревожный шепоток. Большинство девиц понятия не имеют ни о Крисале, ни об «Учёных женщинах».
Сейчас поднимется настоящая кутерьма.
Я веселюсь заранее.
Я принимаюсь марать бумагу, стараясь, чтобы мои разглагольствования не выглядели совсем бессмысленными, и расцвечиваю их цитатами, дабы показать, что немного знаю Мольера. Дело идёт споро, и я перестаю обращать внимание на то, что происходит вокруг.
Подняв нос и пытаясь в задумчивости ухватить ускользающее слово, я замечаю, что Рубо с увлечением набрасывает в записной книжке мой портрет.
Пусть рисует, и я как бы случайно принимаю прежнюю позу.
Бац!
Ещё один шарик.
Это от Люс:
«Напиши, пожалуйста, две-три общие идеи.
Сама я не справлюсь, я в отчаянии.
Целую тебя, хотя ты и далеко».
Гляжу на Люс, на её бедное застывшее личико, красные глаза; в ответ на мой взгляд она безнадёжно качает головой.
Я строчу на папиросной бумаге всё, что в моих силах, и бросаю шарик, но не по верху – это слишком рискованно, – а над полом, по проходу между двумя рядами столов. Люс проворно накрывает бумажку ногой.