Посмотрев рисунок, я говорю:
– Чёрт подери, да у тебя ручка слишком низко.
От этого твой кувшин похож на побитую собаку с поджатым хвостом.
– А мой? – спрашивает с другой стороны Мари.
– У твоего справа горб. Надень на него ортопедический корсет.
– Чего?
– Я говорю, подложи ему слева ваты, а то женские прелести у него только с одной стороны.
Попроси Анаис одолжить тебе одну из её «накладных» грудей (дылда Анаис вкладывает два платка в чашечки лифчика, и никакие наши насмешки не смогли отвадить её от этой детской набивки).
Наша болтовня вызывает у соседок приступ непомерного веселья: Люс, смеясь, откидывается на стуле, на её кошачьем личике обнажаются белоснежные зубы; Мари надувает щёки, как меха волынки.
И тут же обе замирают в самый разгар веселья – грозный взгляд сверкающих в глубине зала глаз директрисы словно обращает их в камень.
Конец сеанса венчает мёртвая тишина.
Нас выставляют за дверь, мы возбуждены, разгорячены от мысли, что уже нынче вечером на двери будет вывешен список допущенных к завтрашнему устному экзамену.
Мадемуазель Сержан едва сдерживает нас; мы болтаем без умолку.
– Ты пойдёшь смотреть список. Мари?
– Нет!
Если меня там не окажется, все станут надо мной смеяться.
– А я пойду, – говорит Анаис. – Хочу поглядеть на физиономии тех, кто провалился.
– А если ты будешь одной из них?
– Так ведь у меня на лбу моя фамилия не написана, а рожу я скорчу довольную, чтобы никто не смотрел на меня с сочувствием.
– Хватит!
У меня от вас голова раскалывается, – внезапно взрывается директриса. – Вечером видно будет. И смотрите у меня, не то я пойду читать список одна.
Впрочем, в гостиницу мы сейчас не пойдём, нечего лишний раз делать такие концы. Пообедаем в ресторане.
Она осведомляется о заказанном заранее кабинете.
Нам отводят нечто вроде купальной кабинки, куда сверху проникает тусклый дневной свет. Наше возбуждение спадает.
Мы, как волчата, набрасываемся на еду.
Утолив голод, мы то и дело спрашиваем, который час.
Мадемуазель тщетно пытается нас успокоить, убеждая, что экзаменующихся много и эти господа просто не успеют прочесть все сочинения до девяти, – мы взвинчены до предела.
Делать в этом погребке больше нечего!
Но мадемуазель Сержан не хочет выводить нас на улицу, и я знаю почему: в этот час солдаты гарнизона ещё в увольнении, а эти фанфароны в красных штанах особо не церемонятся.
Мы уже шли обедать под улыбки, восторженное цоканье языков и чмоканье воздушных поцелуев; подобные знаки внимания нервируют директрису, и она изничтожает взглядом дерзких вояк. Однако этого недостаточно, чтобы поставить их на место.
День клонится к вечеру, от нетерпения мы всё больше мрачнеем и злимся. Анаис с Мари, нахохлившись, как куры перед дракой, уже обменялись язвительными репликами. Сёстры Жобер – такое впечатление – размышляют о развалинах Карфагена, а я острым локтем отпихиваю малышку Люс, которая лезет ласкаться.
К счастью, мадемуазель – почти такая же раздражённая, как мы, – звонит и просит зажечь свет и принести две колоды карт.
Отличная идея!
Две газовые лампы немного поднимают нам настроение, а при виде карт мы и вовсе расплываемся в улыбке.
– Давайте в тридцать одно!
Хорошо!
Правда, сёстры Жобер играть не умеют.
Что ж, пусть себе и дальше размышляют о бренности человеческой жизни, а мы будем резаться в карты, пока мадемуазель читает газеты.
Мы развлекаемся, но игра продвигается плохо.
Анаис мухлюет.
Иногда мы останавливаемся посреди партии и, опершись о стол, с напряжёнными лицами спрашиваем:
– Который час?
Мари высказывает мысль, что из-за темноты нельзя будет прочесть фамилии – надо будет взять с собой спички.
– Глупая! Там же фонари.
– Ах да… а вдруг как раз возле училища фонарей нет?
– Ничего, – тихо говорю я. – Я стащу свечку из подсвечника на камине, а ты захватишь спички. Поехали… трефовый валет и два туза!
Мадемуазель Сержан вынимает часы; мы не спускаем с неё глаз.
Когда она встаёт, мы так стремительно вскакиваем, что опрокидываем стулья.
Нас вновь охватывает горячка, и мы стремглав бросаемся за шляпками. Надевая перед зеркалом шляпку, я краду свечку.
Мадемуазель прилагает неимоверные усилия, чтобы не дать нам припустить во весь дух. Прохожие смеются над нашей ватагой, которая того и гляди помчится вприпрыжку, и мы смеёмся вместе с прохожими.