Дальше?
Он действует мне на нервы, и я вскипаю:
– А дальше они воевали друг с другом долго-долго, до посинения, но всё это вылетело у меня из головы.
У него глаза лезут на лоб.
Сейчас наверняка даст мне по башке!
– Так-то вы учите историю?
– Я патриотка, сударь, меня интересует только история Франции.
Неожиданная удача: он смеётся!
– По мне, лучше нахалки, чем тупицы.
Расскажите о Людовике Пятнадцатом. Итак, одна тысяча семьсот сорок второй год…
– Это время, когда госпожа де Ля Турнель оказывала на него дурное влияние…
– Чёрт возьми!
Вас об этом не спрашивают!
– Простите, сударь, я ведь не сама это выдумала… Это чистая правда… Лучшие историки…
– Что? Лучшие историки?
– Да, сударь, я прочла во всех подробностях у Мишле…
– Мишле! Да вы с ума сошли!
Мишле, да будет вам известно, написал исторический роман в двадцати томах и возымел наглость назвать сей труд «Историей Франции»!
Не говорите мне о Мишле!
Закусив удила, он стучит по столу. Я не уступаю.
Девчонки вокруг стола замерли и не верят своим ушам. Мадемуазель Сержан, запыхавшись, подбегает, готовая вмешаться. После моих слов:
«Мишле всё же не такой скучный, как Дюрюй», – она бросается к столу и с тревогой заявляет:
– Сударь, я прошу простить… девочка не в себе… сейчас она выйдет…
Он перебивает мадемуазель Сержан, вытирает лоб и пыхтит:
– Ах, оставьте, мадемуазель. Тут нет ничего плохого.
Я придерживаюсь своих убеждений и люблю, когда другие придерживаются своих.
У этой девушки ложные идеи и она читает не то, что нужно, однако она – личность, и это когда кругом столько дур! Ну а вы, читательница Мишле, потрудитесь ответить, каким образом вы поедете на корабле из Амьена в Марсель, – если не ответите, я влеплю вам два балла, и скатертью дорожка!
– Из Амьена я отправлюсь по Сомме, поднимусь туда-то… и по тем-то каналам… попаду в Марсель, время путешествия – от шести месяцев до двух лет.
– О времени я вас не спрашиваю.
Теперь опишите рельеф России, да поживее.
Гм, не скажу, что я блестящий знаток рельефа России, но я более или менее справляюсь с вопросом, если не считать некоторых упущений, вызвавших, кажется, досаду у экзаменатора.
– А Балканы вы решили опустить?
Этот тип говорит как стреляет.
– Совсем нет, сударь, я их припасла на закуску.
– Ладно, идите.
Все с возмущением расступаются передо мной.
Хороши!
Пока опять не вызвали, можно отдохнуть. Я с ужасом слышу, как Мари Белом рассказывает Рубо, что «для приготовления серной кислоты воду выливают на известь, та закипает, и газ собирают в колбу».
На лице у неё беспросветная тупость. Её длинные и узкие руки опираются о стол, птичьи, без тени мысли, блестящие глаза бегают. Она скороговоркой несёт чудовищный вздор.
Теперь ничего не поделаешь, даже если шепнуть ей на ухо, она не услышит.
Анаис тоже слушает Мари и веселится от души.
– Ты уже что ответила?
– Пение, историю, йографию…
– Старик Лакруа очень свирепствовал?
– Да, зверь!
Но спрашивал всякую ерунду – о Тридцатилетней войне, о договорах… Я гляжу, Мари совсем сбилась!
– Сбилась – не то слово.
К нам подходит взволнованная, взъерошенная Люс.
– Я сдала йографию, историю и рада, до смерти, что хорошо ответила.
– Молоток, значит?