Я вот, к примеру, ем только папиросную бумагу, да и то определённой марки.
А эта дылда разоряет коммуну, оплачивающую нам писчебумажные товары, и каждую неделю требует себе всё новые «школьные принадлежности»; в начале учебного года муниципальный совет даже выразил протест.)
Дютертр трясёт припорошенными снегом мехами – кажется, что это его собственная шкура; мадемуазель Сержан так сияет от радости, что забывает посмотреть, не слежу ли я за ней.
Дютертр шутит с мадемуазель Сержан, и от его звучного голоса – Дютертр говорит быстро, с горским выговором – в комнате делается теплее.
Я проверяю ногти и поправляю причёску: Дютертр всё чаще поглядывает в нашу сторону – ещё бы, ведь мы взрослые пятнадцатилетние девушки, и если на лицо я выгляжу моложе, то фигура у меня как у восемнадцатилетней.
На мои волосы тоже стоит посмотреть – настоящая спадающая локонами грива, цвет которой в зависимости от освещения меняется от каштанового до тёмно-золотистого, что неплохо сочетается с кофейным цветом моих глаз.
Локоны спускаются почти до талии, я никогда не собирала волосы в косы или пучок; от пучков у меня мигрень, а косы недостаточно пышно обрамляют лицо.
Когда мы играем в салки, я связываю волосы в конский хвост, чтобы не стать лёгкой добычей для водящего.
И потом, разве не красивее, когда волосы распущены?
Мадемуазель Сержан прерывает наконец свою восторженную беседу с кантональным уполномоченным и бросает:
«Сударыни, вы дурно себя ведёте».
Чтобы ещё больше утвердить её в этом мнении, Анаис прыскает со смеху, но при этом ни единая чёрточка её лица не дрогнула, и учительница одаривает сердитым, чреватым наказанием, взглядом меня.
Тут Дютертр возвышает голос, и по классу разносится:
– Ну как работа?
Как здоровье?
– Здоровье у них отменное, – отвечает мадемуазель Сержан, – а вот работой они себя не перетруждают.
Эти девицы – лентяйки каких поискать!
Красавец-доктор поворачивается к нам, и мы старательно склоняемся над тетрадями, сосредоточенные и словно не замечающие его присутствия.
– Надо же! – восклицает доктор, подходя к нашим скамьям. – Неужели ленятся?
О чём только они думают?
А что, Клодина уже не лучшая по сочинению?
Терпеть не могу эти сочинения!
Темы ужасно дурацкие:
«Напишите, что, по-вашему, думает и что делает слепая девочка» (тогда почему не сразу глухонемая?). Или вот:
«Опишите свою внешность и моральные качества брату, с которым вы не виделись десять лет» (какой, к чёрту, брат, если я единственный ребёнок в семье?). Никому и невдомёк, как мне приходится сдерживаться, чтобы не выдать какую-нибудь шуточку или вообще что-нибудь неприличное.
Но что поделаешь, если все остальные – кроме Анаис – и вовсе не могут связать двух слов и я поневоле оказываюсь «отличницей по сочинению»?
Дютертр заводит разговор на свою любимую тему, я поднимаю голову, мадемуазель Сержан тем временем отвечает:
– Клодина?
Да нет, лучшая.
Но её вины в этом нет, просто она способная и ей не нужно особенно стараться.
Дютертр, свесив ногу, усаживается на стол и по привычке обращается ко мне на «ты»:
– Значит, ленишься?
– Ещё бы!
Эта моя единственная радость в жизни.
– Что за легкомыслие!
Я слышал, тебе больше нравится читать?
И что же ты почитываешь?
Всё, что под руку попадётся?
Наверно, всю отцову библиотеку проглотила?
– Нет, сударь, там столько всякой нудятины!
– Уверен, ты немало почерпнула из книг.
Дай-ка твою тетрадь.
Чтобы читать было удобнее, он кладёт мне на плечо руку и крутит пальцем мой локон.
Дылда Анаис окончательно желтеет: как же, у неё ведь он тетрадь не спросил!
После такого поражения она будет исподтишка колоть меня булавками, ябедничать мадемуазель Сержан и шпионить за моими беседами с мадемуазель Лантене.
А милая Эме стоит в дверях младшего класса и так нежно улыбается мне золотистыми глазами – я почти забываю, что и сегодня и вчера могла беседовать с ней только при подружках.
Дютертр кладёт тетрадь и с рассеянным видом поглаживает моё плечо.
Он делает это машинально, ма-ши-наль-но…
– Сколько тебе лет?
– Пятнадцать.