– И что же вы там про неё наговорили?
– К счастью, мадемуазель, кое-что я всё же знала. Я сказала, что если известь облить водой, выделяются пузырьки газа, это и есть серная кислота…
– Вы так и сказали? – нарочито подчёркнутым тоном переспрашивает мадемуазель, готовая, кажется, вцепиться в Мари зубами…
Анаис с воодушевлением грызёт ногти.
Поражённая Мари замолкает, и директриса, прямая, с багровым лицом, поспешно ведёт нас обратно.
Мы трусим за ней, как собачонки, и разве что языки у нас не вываливаются по такому пеклу.
На других экзаменующихся мы теперь не обращаем внимания – те, впрочем, тоже на нас не смотрят.
Из-за жары и напряжения нам не до кокетства и не до соперничества.
Ученицы высшей школы Вильнёва – их называют «незрелыми яблоками» из-за бантов на шее, бантов ужасного резкого зелёного цвета, какой встретишь только в пансионах, – проходя мимо нас, принимают притворно-добродетельный брезгливый (невесть почему!) вид, но как бы по привычке; вскоре, однако, всё встаёт на свои места.
Все думают о завтрашнем дне, о сладостной возможности поиздеваться над провалившимися подругами и теми, кто вовсе не сдавал экзамены из-за «неуспеваемости по всем предметам».
Дылда Анаис начнёт распускать хвост, разглагольствовать о педучилище как о доходном поместье.
Тьфу!
Зла на неё не хватает!
Наконец вновь появляются экзаменаторы – они обливаются потом и кажутся уродами!
Хуже нет – выходить замуж в такую погоду!
От одной только мысли, что надо лежать рядом с мужчиной, липким от жары, как они… (впрочем, летом у нас будет две кровати…). Да и запах в перегретом зале стоит ужасный. Многие из девчонок особой чистоплотностью не отличаются.
Так бы и убежала отсюда!
Развалившись на стуле, я в ожидании своей очереди вполуха слушаю, как сдают другие. Я вижу, как одна, самая счастливая, «кончает» первой.
Оттарабанив всё как надо, она со вздохом пересекает зал, и вдогонку ей несутся поздравления, завистливые вздохи, возгласы
«Вот повезло!».
Вскоре тем же путём следует другая, во дворе «освободившиеся» отдыхают и обмениваются впечатлениями.
Папаша Салле, разомлев на солнце, ласково пригревающем его подагру и ревматизм, вынужден простаивать, так как ученица, которую он ждёт, отвечает другому.
Попробовать что ли покуситься на его добродетель!
Я осторожно подхожу и сажусь на стул против него.
– Здравствуйте, господин Салле.
Он глядит на меня, поправляет очки, прищуривается и всё равно не видит.
– Я Клодина, узнаёте?
– А… Вы здесь!
Здравствуйте, милое дитя.
Как здоровье вашего батюшки?
– Спасибо, очень хорошо.
– Как экзамены?
Всё в порядке?
Много ещё осталось?
– Много!
У меня ещё физика и химия, литература в вашем лице, английский и музыка.
Госпожа Салле хорошо себя чувствует?
– Жена? Она прохлаждается в Пуату. Ей следовало бы ухаживать за мной, но…
– Послушайте, господин Салле, раз уж мы с вами всё равно сидим и разговариваем, сняли бы вы с меня литературу.
– Но я ещё не дошёл до вашей фамилии, ещё далеко… Приходите потом…
– Но какая разница, господин Салле?
– Разница в том, что у меня выдалась минута отдыха, которую я вполне заслужил.
И потом, так не положено, нельзя нарушать алфавитный порядок.
– Ну пожалуйста, господин Салле!
Да и к чему вам меня спрашивать?
Вы же знаете, что я знаю много больше, чем требуется по программе.
Я целыми днями торчу в папиной библиотеке.
– Да… это так.
Ладно, я пойду вам навстречу.
Я намеревался спросить вас об аэдах, трубадурах, о «Романе Розы» и тому подобном.