В животе у меня урчит от голода, и я отправляюсь завтракать, предвкушая встречу с Фаншеттой, садом, папой: беленькая Фаншетта жарится и худеет на солнце, она встречает меня пронзительным удивлённым мяуканьем; зелёный запущенный сад зарос травой, трава лезет, тянется вверх к солнцу, которое загораживают ей высокие деревья. А вот и папа, встречающий меня ласковым хлопком по плечу:
– Что с тобой случилось?
Давно тебя не видел!
– Но папа, я сдавала экзамены.
– Какие экзамены?
Говорю вам, второго такого, как папа, нет.
Я с готовностью пересказываю ему события последних дней, меж тем как он пощипывает рыжую с проседью бородищу.
Вид у него довольный.
Скрещивание слизняков явно принесло небывалые результаты.
Я позволяю себе четыре-пять дней отдохнуть, побродить по Матиньону, где опять встречаю свою сводную сестру Клер, на сей раз она заливается слезами: её возлюбленный покинул Монтиньи, даже не удосужившись её предупредить.
Через неделю Клер обзаведётся новым ухажёром, который бросит её спустя три месяца; она недостаточно хитра, чтобы удержать парня, и недостаточно практична, чтобы женить его на себе; а так как она упрямо сохраняет благоразумие… подобное положение дел может затянуться.
А пока она пасёт своих двадцать пять баранов, немного похожая на пастушку из комической оперы, немного смешная в своей большой шляпе колоколом, которая сохраняет лицо от загара, а волосы – от выгорания (от солнца волосы желтеют, дорогая!), в синем с белым узором фартучке и с романом (красными буквами на белой обложке заглавие: «На празднике»), засунутым в корзину. (Это я дала Клер почитать Огюста Жермена, чтобы приобщить её к жизни взрослых!
Увы! Будет, наверно, и моя вина во всех тех диких глупостях, которые она натворит.) Уверена, что она считает себя несчастной, в самом поэтическом смысле слова, печальной покинутой невестой, и, когда остаётся одна, ей нравится принимать ностальгические позы: «откидывать руки, как ненужное орудие» или сидеть понурив голову, наполовину скрытую распущенными волосами.
Пока она пересказывает мне скудные события последних четырёх дней вкупе со своими невзгодами, я забочусь о её овцах, посылая за ними собаку:
«Приведи их, Лизетта!
Приведи сюда!», – и раскатисто произношу «бррр… зараза!», чтобы отогнать их от овсов, – я к этому привыкла.
– …когда я узнала, каким поездом он уезжает, – вздыхает Клер, – я оставила овец на Лизетту и спустилась к шлагбауму.
Я дождалась поезда, он шёл медленно, потому что там подъём.
Я увидела его, замахала платком, послала ему воздушные поцелуи, думаю, он меня заметил. Послушай, точно не скажу, но, по-моему, глаза у него были красные.
Может, его заставили вернуться родители. Может, он мне напишет…
Давай, давай, сочиняй, романтическая натура, надеяться не запрещено.
Да и потом, вздумай я тебя разубеждать, ты всё равно не поверишь.
После того как я пять дней бродила по лесу, царапая руки и ноги о колючие кусты, собирая охапки диких гвоздик, васильков и смолёвок, лакомясь горькими лесными вишнями и крыжовником, меня снова одолевают любопытство и тоска по школе.
И вот я туда возвращаюсь.
Вхожу во двор и вижу: старшеклассницы сидят в тени на скамьях и лениво готовят работы к выставке; младшие плещутся на крытой площадке возле колонки. Мадемуазель расположилась в плетёном кресле, а Эме – у её ног на перевёрнутом цветочном ящике; наши красотки предаются безделью и шушукаются.
При моём появлении директриса подскакивает и поворачивается на сиденье:
– Ах, вот и вы!
Наконец-то!
Я смотрю, вы приятно проводите время!
Мадемуазель Клодина скачет по полям, не думая о том, что на носу раздача школьных наград, а ученицы не знают ни одной ноты из песни, которую будут петь хором на празднике!
– А что… мадемуазель Эме уже не преподаёт пение?
И господин Рабастан?
– Не говорите глупостей!
Вы прекрасно знаете, что мадемуазель Лантене не в состоянии петь, у неё слишком нежный голос.
Что же до господина Рабастана, в городе было столько пересудов о его визитах к нам и о его уроках пения!
Край сплетников, что поделать!
Господин Рабастан сюда больше не придёт.
Так что без вас хор обойтись не может, и вы этим злоупотребляете.
Сегодня в четыре мы распределим партии, вы напишете на доске куплеты, а остальные их спишут себе.
– Хорошо.
А что мы в этом году будем петь?
– Гимн Природе.
Мари, подите принесите его, он лежит у меня на столе.
Клодина начнёт его разучивать.
Эта рассчитанная на три партии песенка – в самый раз для школьного хора.
Сопрано уверенно пищат: Колокольный тихий звон, Издали приходит он. Гимн тот утро возвещает…
А в это время меццо-сопрано, вторя рифмам, повторяют «дон-дон-дон», имитируя колокольный звон к вечерней молитве.
Это должно очень понравиться.
Начинается безмятежная жизнь, я буду драть горло, триста раз петь одно и то же, возвращаться домой безголосой и злиться, когда кто-нибудь сбивается с ритма.
Хоть бы меня наградили чем-нибудь!