Я почти не вспоминаю о его неожиданной атаке в стеклянном коридоре – впечатление было ярким, но коротким. И потом, имея дело с ним, прекрасно понимаешь, что последствий не будет.
Я, наверно, трёхсотая девчонка, которую он пытался заманить к себе, это происшествие ни для него, ни для меня уже не представляет интереса.
Вот если бы его уловка удалась, а так что говорить!
Мы уже заботимся о туалетах, в которых отправимся на раздачу наград.
Для мадемуазель шьёт чёрное шёлковое платье её мать, большая рукодельница, вверху она вышивает гладью большие букеты цветов, узкие гирлянды тянутся к низу юбки, ветки налезают на лиф – и всё это бледно-фиолетовым шёлком разных оттенков.
Получается очень изысканно, может, немножко для «женщины в возрасте», но безупречного покроя.
Её привыкли видеть в тёмной и простой одежде, а теперь она элегантностью затмит жён нотариусов и чиновников, супруг коммерсантов и рантье.
Так отыграется эта неказистая, но хорошо сложённая женщина.
Мадемуазель Сержан не забывает позаботиться и о красивом праздничном наряде для своей ненаглядной Эме.
Обложившись образцами тканей, подруги сосредоточенно выбирают самые лучшие – мы сидим тут же во дворе, в тени, и работаем.
Думается, платье обойдётся Эме недорого. Впрочем, по-другому ей поступать не резон.
С её семьюдесятью пятью франками в месяц, из которых надо вычесть тридцать за пансион – её (за свой она не платит) и сестры (тут она тоже экономит), – и двадцать франков, которые она отсылает родителям (это мне известно от Люс), – с её жалованьем никак не оплатить красивое платье из белой ангорской шерсти, образчик которой я видела.
Ученицам не принято в открытую беспокоиться о своём праздничном туалете.
Но все как одна начинают суетиться ещё за месяц и наседают на матерей, чтобы те купили ленты, кружева или какую-нибудь новую отделку для прошлогодних платьев. Но хороший тон требует, чтобы об этом помалкивали.
Мы спрашиваем друг у друга с равнодушным любопытством, как бы из вежливости:
«Ты в каком будешь платье?» и как бы вполуха слушаем ответ, произнесённый с таким же небрежным видом.
Дылда Анаис задала мне привычный вопрос, рассеянно отведя глаза в сторону.
Я с отсутствующим видом, бесстрастно отвечаю:
– Ничего особенного… белый муслин… открытый корсаж клином ворот шалькой с запахом… короткие до локтя рукава а-ля Людовик Пятнадцатый с муслиновой отделкой. И всё.
На раздаче наград мы все в белом, но платья украшены светлыми лентами, шу, бантами, поясами – мы много внимания уделяем их цветам, которые каждый год стараемся менять.
– А ленты? – спрашивает Анаис, едва шевеля губами.
(Так я и знала, что она это спросит.)
– Тоже белые.
– Ну, дорогая, ты будешь прямо невестой!
Знаешь, многие на фоне такой белизны выглядели бы чёрными – как блохи на простыне.
– Да.
Но мне, к счастью, белое идёт. (Позлись, девочка.
При твоей жёлтой коже тебе, чтобы не походить на лимон, приходится нацеплять на белое платье красные или оранжевые ленты).
– А у тебя какие ленты, оранжевые?
– Нет, оранжевые у меня были в прошлом году.
У меня будут а-ля Людовик Пятнадцатый – полосатые, фай и сатин, слоновая кость и мак.
А платье – шерстяное, кремового цвета.
– А у меня, – заявляет Мари Белом, хотя её никто не спрашивает, – платье будет из белого муслина, а ленты – цвета незабудки, сиренево-голубые, очень красиво!
– У меня платье готово, – вступает Люс, всегда пристраивающаяся у моих ног или рядом, – но я не знаю, какими лентами его отделать. Эме говорит, что синими…
– Синими?
Твоя сестра, при всём моём к ней уважении, – дура.
С такими зелёными глазами, как у тебя, и синие ленты – да это ни в какие ворота не лезет!
В шляпном магазине на площади продают очень красивые ленты холодного зелёного и белого цветов… Платье у тебя белое?
– Да, белое, из муслина.
– Ну вот!
Теперь тереби сестру, чтобы она купила тебе зелёные ленты.
– Да ну её, я сама куплю.
– Тем лучше.
Увидишь, какая ты будешь красотка. Таких, что рискнут взять зелёные ленты, будет раз, два и обчёлся. Зелёные ленты мало кому к лицу.
Бедняжка!
Стоит мне, пусть нечаянно, сказать ей что-нибудь приятное, как она расцветает…
Директриса, которой предстоящая выставка внушает беспокойство, всё время дёргает и поторапливает нас; то и дело сыплются наказания – после занятий мы должны сплести двадцать сантиметров кружев, подрубить метровый край материи или связать двадцать рядов.
Сама она тоже трудится – вышивает пару восхитительных муслиновых занавесок, когда у неё остаётся время от Эме.
Эта милая бездельница, ленивая, как кошка (она вообще похожа на кошку), уже после пяти-десяти стежков вздыхает и потягивается у нас на виду. Мадемуазель, не решаясь её бранить, говорит лишь, что Эме «подаёт нам дурной пример».
После таких слов строптивая Эме бросает своё шитьё, сверкнув глазами, кидается к подруге и шутливо кусает её.