– Не стройте из себя дурочек!
Одна должна быть во всём белом, другая – в белом с голубыми лентами и третья – в белом с красными лентами. Получится что-то вроде почётного французского знамени, этакого симпатичного флажка.
Ты, разумеется, будешь участвовать (это он мне), ты девушка видная и, по-моему, хорошо смотришься.
Какие у тебя будут ленты на празднике?
– В этом году я вся буду в белом.
– Отлично. Что-то вроде юной девственницы. Так вот, ты встанешь посерёдке.
И произнесёшь небольшой спич в честь моего друга министра.
Думаю, он не заскучает, глядя на тебя. (Дютертр с ума сошёл, разве можно отпускать здесь такие шутки!
Мадемуазель Сержан меня убьёт.)
– У кого красные ленты?
– У меня, – выкрикивает Анаис, трепеща от надежды.
– У тебя?
Ладно.
Эта чертовка наполовину солгала – ленты у неё полосатые.
– А синие у кого?
– У меня, су… дарь, – лепечет Мари Белом сдавленным от страха голосом.
– Ну вот и хорошо. Ваша троица будет неплохо выглядеть.
И потом, что касается лент, не стесняйтесь, можете позволить себе любое безрассудство, плачу я (гм!)! Красивые пояса, сногсшибательные банты и ещё обязательно букеты соответствующего цвета!
– Так ведь ещё не скоро, – вставляю я, – они завянут.
– Не перебивай, девчонка, никак у тебя не вырастет шишка почтения к старшим.
Надеюсь, в другом, более приятном месте, шишки у тебя уже выросли!
Весь класс восторженно хихикает Мадемуазель смеётся через силу.
А я готова поклясться: Дютертр пьян.
Перед его уходом нас выставляют за дверь.
Я ничего не отвечаю на реплики типа:
«Дорогая, тебе так повезло!
У тебя самая почётная роль!
Другим в жизни такого не дождаться!» – и иду утешать бедняжку Люс, опечаленную тем, что её обошли.
– Да ладно… зато зелёное тебе очень пойдёт… и потом, ты сама виновата, почему ты не вылезла перед Анаис?
– Шут с ним, – вздыхает Люс. – Я всё равно на людях теряюсь и наверняка совершила бы какую-нибудь промашку.
Но я рада, что приветственное слово говоришь ты, а не дылда Анаис.
Когда я сообщила папе о той важной роли, которую я буду играть на торжественном открытии школы, он осведомился, наморщив свой царственный нос:
– Постой, а мне тоже следует там быть?
– Вовсе нет, тебя это особенно не касается.
– Прекрасно. Значит, мне не надо тобой заниматься?
– Конечно нет папа, не изменяй своим привычкам!
Город и школа стоят на ушах.
Если так будет продолжаться, я ничего не успею рассказать.
Мы приходим в класс к семи утра, а ведь у нас много дел и помимо школы!
Директриса выписала из столицы департамента огромные пачки папиросной бумаги – розовой, нежно-голубой, красной, жёлтой, белой; в среднем классе мы их вскрываем – самая ответственная работа поручена старшим – и, пересчитав большие лёгкие листы, сгибаем их по длине вшестеро, разрезаем на шесть полос, собираем полосы в кучки и относим их на стол мадемуазель.
Специальными ножницами она делает круглые зубчики по краям. Потом Эме раздаёт полоски первому и второму классам.
Третий класс в работе не участвует: там одни малыши, они только испортят эту красивую бумагу, каждая полоска которой превратится в искусственную пышную розу на конце стебля из латунной проволоки.
Как здорово!
Книги и тетради пылятся в партах, а мы, едва проснувшись, тут же мчимся в школу, превратившуюся в цветочную мастерскую.
По утрам я больше не нежусь в кровати и так спешу прийти пораньше, что даже пояс застёгиваю на ходу.
Порой мы все уже сидим в классе, а наши учительницы только спускаются.
Что до одежды, то они нас явно не стесняются.
Мадемуазель Сержан щеголяет в красном батистовом халате (гордо вышагивая без корсета). Её смазливая помощница с нежными заспанными глазами следует за ней в шлёпанцах.
Ведут они себя по-домашнему; позавчера утром Эме, вымыв голову, спустилась с распущенными и ещё влажными волосами – они у неё золотистые, шелковистые, довольно короткие и слегка вьются на концах. Эме походила на сорванца-мальчишку, и директриса, добрейшая директриса, пожирала глазами свою помощницу.
Двор опустел. Задёрнутые саржевые занавески пропускают синий фантастический свет.