На нём ведь не белый муслин, а в чёрном сукне в такую жару…
На мгновение воцаряется необычная тишина, которая тут же прерывается буйными криками:
«Да здравствует министр!
Да здравствует сельское хозяйство!
Да здравствует Республика!» Жан Дюпюи неопределённым самодовольным жестом благодарит.
Слева от знаменитости вырастает блистающий серебряным шитьём толстяк в треугольной шляпе, сжимающий перламутровую рукоять небольшой шпаги, справа – высокий сгорбленный старик-генерал с белой бородкой.
Внушительная троица с важным видом приближается в сопровождении полчища людей в чёрном, с красными орденскими лентами и планками.
Среди плеч и голов я различаю торжествующую физиономию пройдохи Дютертра, которого толпа бурно приветствует и как друга министра, и как будущего депутата.
Я ищу глазами мадемуазель и спрашиваю подбородком и бровями:
«Идти к ним?»
Она кивает, и я тащу за собой двух своих напарниц.
Внезапно все как по команде замолкают. Вот ужас-то, как же решиться открыть рот перед всеми этими людьми?
Только бы от страха не перехватило дыхания! Мы все ныряем в свои юбки в глубоком реверансе – только платья шелестят, – и я начинаю (в ушах такой гул, что я сама себя не слышу):
– Господин министр! Ученики школ Монтиньи украшенные цветами родной земли, обращаются к вам, полные признательности…
Мой голос крепнет, дальше я в точности передаю слова, в которых Рабастан ручается за нашу «непоколебимую преданность республиканским институтам» теперь я так спокойна, словно рассказываю в классе «Платье» Эжена Манюэля.
Впрочем, официальные лица меня не слушают: министр занят мыслями о терзающей его жажде, а два других высокопоставленных персонажа шёпотом обмениваются мнениями:
– Господин префект, откуда вдруг взялась эта мордашка?
– Понятия не имею, генерал, она и впрямь прехорошенькая.
– Да, милая провинциалочка (сам такой!).
Если во Френуа такие девушки, я хочу, чтобы меня…
– …соблаговолите принять цветы нашей родной земли! – заканчиваю я и протягиваю свой букет его превосходительству.
Анаис, которая надувается всякий раз, когда хочет, чтобы на неё обратили внимание, подаёт свой веник префекту, а Мари Белом, покраснев от волнения, подносит свой генералу.
Министр бормочет что-то в ответ, я улавливаю слова:
«Республика… забота правительства… уверенность в преданности…» Как он меня раздражает!
Потом министр замирает, я тоже, все ждут, и Дютертр, наклонившись, шепчет ему в ухо:
«Надо её поцеловать!»
Министр целует меня, но ужасно неловко (уколов меня жёсткой бородой).
Духовой оркестр грянул «Марсельезу», и мы, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направляемся в город, толпа с флажками следует за нами. Остальные ученики расступаются, давая нам дорогу. Предваряя величественный кортеж, мы проходим через «замок» и возвращаемся под зелёные своды.
Вокруг раздаются неистовые пронзительные крики, а мы как ни в чём ни бывало идём себе приосанившись, в цветах, и нас приветствуют не меньше, чем министра. Ах, будь я наделена воображением, я бы представила себе, что мы – три дочери короля и вместе с отцом входим в какой-нибудь «славный город»; девчонки в белом – наши фрейлины, нас ведут на рыцарский турнир, где отважные рыцари будут оспаривать честь… Лишь бы эти окаянные парни не перелили утром масла в цветные лампы!
А то вопящие мальчишки забрались на столбы и раскачивают их – хороши же мы будем в грязных платьях!
Мы молчим, разговаривать не о чем, только выпячиваем грудь, как принято у парижан, и подставляем головы ветру, чтобы он распушил наши волосы.
В школьном дворе мы останавливаемся, подтягиваемся, толпа прибывает со всех сторон, теснится к стенам, карабкается наверх.
Небрежными движениями рук мы довольно холодно отстраняем девчонок, которые слишком жмутся к нам, стараясь оттереть.
Мы обмениваемся колкостями:
«Смотри, куда прёшь!» –
«А ты кончай выпендриваться!
И так уже за утро всем глаза намозолила!»
Дылда Анаис отвечает на насмешки презрительным молчанием. Мари Белом раздражается. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не снять одну из своих открытых туфель и не шарахнуть ею по морде более нахальной из сестёр Жобер, которая исподтишка меня пихает.
Министр в сопровождении генерала, префекта, целой своры советников, секретарей и ещё чёрт-те кого (я не разбираюсь в этой публике!), рассекающих толпу, поднимается на возвышение и устраивается в роскошном, сильно позолоченном кресле, специально принесённом из гостиной мэра.
Слабое утешение для бедняги мэра, которого в такой незабываемый день подагра приковала к постели!
Жан Дюпюи утирает пот – чего бы он только не отдал, лишь бы кончить поскорее!
Впрочем, ему за это платят… За ним полукругом в несколько рядов рассаживаются генеральные советники, муниципальный совет Монтиньи… все эти люди обливаются потом… ну и запашок, должно быть, там у них… А что же с нами?
Неужели время нашей славы миновало?
Нас оставляют внизу, никто даже не предложит нам стульев!
Это уж слишком!
«Ну-ка, пойдём сядем!»
Мы не без труда протискиваемся к помосту (мы – это знамя и девчонки с флажками), и я, задрав голову, вполголоса обращаюсь к Дютертру, который у самого края помоста болтает с префектом, склонившись к спинке его стула.
– Сударь! Эй, сударь!
Господин Дютертр, послушайте! Доктор!
Он прекрасно слышит и нагибается ко мне, улыбаясь и скаля свои клыки: