– А, это ты!
Что тебе надо?
Моё сердце?
Оно твоё!
По-моему, он уже пьян.
– Нет, сударь, я предпочла бы стулья для меня и моих подруг!
А то мы стоим там вместе с простыми смертными, так обидно.
– Да, это ни в какие ворота не лезет!
Располагайтесь на ступеньках, чтобы люди могли на вас полюбоваться, пока мы будем надоедать им своими речами.
Давайте-ка поднимайтесь все сюда!
Мы не заставляем просить себя дважды.
Анаис, Мари и я – мы залезаем первыми, за нами – Люс, сёстры Жобер, другие знаменосцы; древки флагов цепляются друг за дружку, перепутываются, девчонки яростно тянут их на себя, сжав зубы и потупив взор, – им кажется, что все над ними смеются.
Наконец, один дядька – ризничий, – сжалившись, любезно избавляет их от флажков; по всей вероятности, из-за этих белых платьев, цветов, флагов славный малый вообразил, будто присутствует на празднике Тела Господня, пусть и в светской интерпретации, и он, повинуясь выработанной долгими годами привычке, к концу церемонии забирает у всех свечи, то есть флаги.
Восседая на возвышении, мы глядим на толпу у наших ног, на школу, такую прелестную сегодня, украшенную зеленью и цветами, трепещущий полог которых скрывает её безликий казарменный облик.
Что же до презренных однокашниц, которые, оставшись внизу, завистливо глядят на нас, подталкивая друг друга локтями, и деланно смеются – нужны они нам больно!
На помосте двигают стульями, кашляют, и мы слегка оборачиваемся, чтобы увидеть оратора.
Это Дютертр, он стоит, мягко покачиваясь, посередине и готовится без бумажки, наизусть произнести речь.
Устанавливается глубокая тишина.
Как на обедне, раздаются вдруг вопли какого-то карапуза, порывающегося уйти, и как на обедне, эти крики вызывают смех.
Затем слышится:
– Господин министр!..
Дютертр говорит не больше двух минут. В своей искусной и выразительной речи, полной грубой лести и тонких насмешек (из которых я поняла от силы четверть), он не оставляет живого места на теперешнем депутате и расточает любезности всем остальным: славному министру, своему дорогому другу, вместе с которым ему пришлось побывать не в одной переделке, уважаемым согражданам, директрисе, «несомненному мастеру своего дела», ведь «результаты экзаменов таковы, что отпадает нужда в каких-либо моих хвалебных отзывах»… (Мадемуазель Сержан скромно опускает глаза под вуалью.) Перепадает и нам: «Прекрасные розы с цветами в руках, восхитительное французское знамя в лице этих девушек…» От таких неожиданных слов Мари сконфуженно закрывает лицо руками, Анаис возобновляет тщетные попытки покраснеть, а я непроизвольно выгибаю спину.
Толпа глядит на нас и улыбается, Люс подмигивает мне.
– …Франции и Республики!
Рукоплескания, крики, такие неистовые, что звенит в ушах, длятся минут пять. Пока все успокаиваются, Анаис говорит мне:
– Дорогая, видишь Монмона?
– Где? А, вижу.
Ну и что?
– Он не спускает глаз с Жублины.
– А тебе завидно?
– Нет, правда!
Ну и странный у него вкус!
Погляди!
Он помогает Жублине подняться на скамью, поддерживает её!
Держу пари, он щупает её ноги.
– Может быть.
Бедная Жаннетта, не знаю уж, приезд министра, что ли, так её разволновал!
Она красная, как твои ленты, и дрожит…
– Старушка, знаешь, за кем волочится Рабастан?
– Нет.
– Погляди и узнаешь.
И правда, красавец-учитель упорно не сводит с кого-то глаз… И эта кто-то – моя неисправимая Клер в бледно-голубом платье, её прекрасные, чуть грустные глаза с готовностью обращаются к неотразимому Антонену. Ну что ж!
Моя сводная сестра в очередной раз втюрилась!
Не сегодня-завтра я услышу романтические истории о встречах, радостях, разрывах. Ох, как я проголодалась!
– Ты хочешь есть, Мари?
– Да, немного.
– А я прямо умираю с голоду.
Тебе нравится новое платье нашей модистки?
– Нет, по-моему, оно слишком яркое.
Она думает, чем больше платье привлекает внимания, тем оно красивее.