А знаешь, жена мэра заказала своё в Париже.
– Ей всё равно без пользы!
Оно ей как корове седло!
А на жене часового мастера то же платье, что и два года назад.
– Но ведь она собирает приданое для дочери, правильно делает.
Коротышка Жан Дюпюи поднялся и с забавной важностью начал сухим тоном ответную речь.
К счастью, говорит он недолго.
Все аплодируют, не жалея рук, и мы тоже.
Смешно глядеть на эти дёргающиеся головы, хлопающие ладоши у наших ног, на эти орущие чёрные рты… А какое прелестное сегодня солнце! Пожалуй, только слишком жаркое.
На возвышении двигают стульями, все эти господа встают; нам подают знак спускаться – министра ведут кормить, идём обедать и мы!
Увлекаемые людским водоворотом то туда, то сюда, мы в конце концов с трудом, но выходим со двора на площадь, где нет такой давки.
Все девчонки в белом уходят – либо одни, либо вместе с гордыми мамашами, ожидавшими своих чад. Нам троим тоже пора расставаться.
– Тебе понравилось? – спрашивает Анаис.
– Конечно!
Всё прошло очень хорошо, красиво!
– А по-моему… В общем, я ожидала большего, было скучновато!
– Замолчи, уши вянут.
Я ведь знаю, чего тебе не хватает.
Ты хотела бы спеть что-нибудь одна с помоста, праздник сразу показался бы тебе веселее.
– Ладно болтать-то, я всё равно не обижусь.
Язык у тебя, известное дело, без костей.
– Я никогда так не веселилась, – признаётся Мари. – А когда он сказал про нас… я не знала, куда деваться. К какому часу нам возвращаться?
– Ровно к двум.
А на самом деле к полтретьего. Сама понимаешь, банкет раньше не кончится.
Ладно, до скорого!
Дома папа интересуется:
– Мелин хорошо выступил?
– Мелин!
Ещё скажи «Сюлли»!
Министра, папа, зовут Жан Дюпюи.
– Да, да.
Папа находит свою дочь красивой, и ему нравится ею любоваться.
После завтрака я вновь прихорашиваюсь, поправляю ромашки в венке, стряхиваю пыль с муслиновой юбки и терпеливо жду двух часов, по мере сил борясь с изрядным желанием вздремнуть.
Ну и пекло же там!
Фаншетта, не трогай юбку, это муслин.
Не буду я сейчас кормить тебя мухами, разве ты не знаешь, что я встречаю министра?
Я опять выхожу из дома; улицы уже гудят, слышится топот ног, все направляются к школам. Многие на меня смотрят, и это довольно приятно.
В школе я застаю почти всех своих подружек: лица у них красные, муслиновые юбки помяты и скомканы, вид у них уже не такой новый, как утром.
Люс потягивается и зевает; она слишком быстро поела, теперь её клонит в сон, ей слишком жарко, и вообще она как выжатый лимон.
Одной Анаис хоть бы что, она такая же бледная и холодная – никакой вялости, никакого волнения.
Учительницы наконец спускаются.
Багровощёкая мадемуазель Сержан бранит Эме, запачкавшую подол юбки малиновым соком. Избалованная малышка Эме дуется, пожимает плечами и отворачивается, не желая замечать мольбы в глазах своей подруги.
Люс следит за ними, злится и насмешничает.
– Все тут? – рычит мадемуазель, которая, как всегда, срывает зло на ни в чём не повинных ученицах. – Как бы то ни было, идём.
Я не намерена торчать… ждать тут лишний час.
Ну-ка, строиться!
Разоралась!
Мы долго топчемся на огромном помосте, потому что министр ещё не допил кофе и то, что к нему полагается.
Толпа внизу колышется и смеясь глядит на нас – лица у всех потные, как бывает после сытного обеда.
Некоторые дамы притащили с собой складные стулья. Трактирщик с Монастырской улицы поставил скамьи и сдаёт их по два су за место Парни и девушки, толкая друг друга, теснятся на лавках. Все эти люди под хмельком, грубые и весёлые, терпеливо ждут, обмениваясь сальными шутками, которые вызывают у окружающих чудовищный хохот.