Время от времени какая-нибудь девчушка в белом проталкивается к ступенькам помоста и карабкается наверх; её отпихивают, а раздражённая этими опозданиями мадемуазель, с трудом пряча под вуалью свою досаду, отсылает её в последние ряды – на самом деле она злится из-за Эме, которая поводит длинными ресницами и строит глазки приказчикам, приехавшим на велосипедах из Вильнёва.
С громким
«Ах!» толпа подаётся к дверям банкетного зала, которые открываются перед министром, ещё более красным и потным, чем утром, и сопровождающими его лицами в чёрном.
Расступаются перед ним уже непринуждённее, улыбаясь, как старому знакомому. Останься он ещё на три дня, и сельский полицейский стал бы похлопывать его по животу и просить место в табачном киоске для своей невестки, которая, бедняжка, живёт с тремя детьми и без мужа.
Мадемуазель собирает нас на правой стороне помоста, министр и иже с ним направляются к креслам, чтобы насладиться нашим пением.
Наконец все устраиваются. Напившийся ради такого Случая коричневолицый Дютертр смеётся и говорит слишком громко.
Мадемуазель шёпотом угрожает нам страшными карами, если мы будем петь фальшиво. «Гимн Природе», раз-два, начали: Вставай скорей, взгляни вокруг, Рассвет занялся, и работа Нас ждёт; не покладая рук Трудись, и не жалея пота.
(А чего его жалеть, одни эти господа из официального кортежа потеют так, что хоть залейся.)
Под открытым небом голоса девчонок немного теряются. Я стараюсь, как могу, следить сразу за второй и третьей партиями.
Жан Дюпюи рассеянно покачивает головой в такт музыке, он дремлет, ему снится «Пти Паризьен».
Бурные рукоплескания пробуждают его; он встаёт, подходит к нам и с неловкими похвалами обращается к мадемуазель Сержан; та смотрит букой, уставившись в пол, и замыкается в своей скорлупе… Странная женщина!
Мы освобождаем место для мальчишек, которые вопят хором как полоумные: Sursum corda!
Sursum corda!
Будь смелее!
Пусть этот девиз Станет для нас паролем, Сплотимся в стремлении ввысь И новую жизнь построим.
Отринем чёрствый эгоизм.
Он хуже продажного гада Уничтожает патриотизм… и т. д. и т. п.
После них загромыхал духовой оркестр
«Землячество Френуа», прибывший из главного города департамента.
Такая тягомотина!
Найти бы какой-нибудь тихий уголок… Впрочем, раз до нас никому больше нет дела, я, пожалуй, исчезну, пойду домой, разденусь и прилягу до ужина.
Тогда и на балу буду выглядеть посвежей!
Девять часов, я вдыхаю прохладу, опустившуюся наконец на крыльцо дома.
Над улицей, под триумфальной аркой, зреют бумажные шары в виде больших раскрашенных плодов.
Уже готовая, в перчатках, с белым пальто под мышкой и белым веером в руках, я жду… Мари с Анаис должны за мной зайти. Лёгкие шаги, знакомые голоса на улице – это они. Я протестую:
– Вы с ума сошли!
В полдесятого идти на бал!
Да в зале ещё огней не зажгут. Вот глупость!
– Но дорогая, мадемуазель сама сказала:
«Бал начнётся в полдевятого, в наших краях всегда так, этих людей ни за что не заставишь подождать.
Они наспех перекусят и помчатся плясать!»
Так и сказала.
– Тем более не надо брать пример с местных парней и девиц!
Если господа в чёрном придут танцевать, то лишь к одиннадцати, как в Париже, а у нас к тому времени язык будет на плече!
Давайте лучше заглянем ненадолго в сад.
Скрепя сердце они углубляются за мной в тёмные аллеи, где моя кошечка Фаншетта, белоснежная, как и мы, скачет словно безумная, гоняясь за ночными бабочками. При звуке чужих голосов она из осторожности залезает на ёлку, и оттуда, как два зелёных фонарика, следят за нами её глаза.
Впрочем, Фаншетта со мной не водится: экзамен, торжественное открытие школ – в результате меня всегда нет, я больше не приношу ей мух, которых прежде по несколько штук насаживала, как на вертел, на шляпную булавку, а Фаншетта осторожно их стаскивала и ела, порой покашливая, когда крылышко неудачно застревало в горле. Теперь лишь изредка я угощаю её шоколадом и бабочками, которых она обожает; случается даже, что я забываю вечером «устроить ей комнатку» между двумя Ларуссами. «Потерпи, милая Фаншетта!
Впредь у меня будет сколько угодно времени, чтобы мучить тебя и заставлять прыгать через обруч, так как в школу, увы, мне уже не ходить…»
Анаис с Мари не стоится на месте; на мои вопросы они отвечают лишь рассеянными «да» или «нет», их так и подмывает отправиться, наконец, на бал.
Ладно, пошли, раз уж им так невтерпёж!
– Сами увидите, учительницы ещё даже не спустились!
– Так им ведь достаточно сойти по боковой лестнице, и они в банкетном зале. Они просто время от времени проверяют, не пора ли им выходить.
– Вот именно, а если мы придём слишком рано и во всём зале никого не будет, кроме двух-трёх балбесов, вид у нас будет дурацкий.
– Заладила одно и то же!
Если никого не будет, мы поднимемся по лестнице к пансионеркам и спустимся, когда будет с кем танцевать.
– Тогда ладно.
А я боялась, что никто ещё не пришёл!
Большой зал уже наполовину заполнен парами, кружащимися под звуки сводного оркестра (взгромоздившегося на украшенную гирляндами эстраду в глубине зала). Среди оркестрантов – Труйар и другие местные скрипачи, корнетисты и тромбонисты с несколькими музыкантами из
«Землячества Френуа» в обшитых тесьмой фуражках.
Все они дудят, пиликают, стучат пусть не в лад, зато с большим азартом.