А меня на следующий танец пригласил Фефед.
– А меня – Монмон! – вставляет сияющая Мари. – Глядите-ка, мадемуазель!
И правда мадемуазель, и не одна, а с Эме.
Их силуэты по очереди вырисовываются в дверном проёме в глубине зала: сначала появляется Эме в белом, удивительно воздушном вечернем платье, открывающем нежные пухлые плечи и тонкие округлые руки; белые и жёлтые розы в волосах над ушами ещё более оживляют её и без того искрящиеся золотистые глаза.
Мадемуазель Сержан выглядит совсем неплохо в очередном чёрном, но на сей раз усыпанном золотыми блёстками платье с небольшим вырезом, обнажающим плотную янтарную шею.
Пышные волосы рыжим облаком оттеняют её некрасивое лицо, на котором выделяются лучистые глаза.
За ней змейкой тянется выводок пансионерок в простеньких закрытых белых платьях.
Люс спешит поведать мне, что, как сестра ни противилась, она сделала себе декольте, «подогнув верх корсажа».
Ну и правильно!
В тот же миг через главную дверь входит красный и возбуждённый Дютертр. Его голос разносится по всему залу.
Из-за городских слухов все с особым тщанием наблюдают за одновременным появлением будущего депутата и его протеже.
Труда это, впрочем, не представляет: Дютертр сам направляется к мадемуазель Сержан, приветствует её и, так как оркестр заиграл польку, смело ведёт танцевать.
Покраснев и полуприкрыв глаза, она молча танцует, и танцует, надо сказать, очень грациозно.
Но вот пары разбиваются, и внимание переключается на другое.
Проводив директрису на место, кантональный уполномоченный идёт ко мне – лестное, не оставшееся незамеченным проявление внимания.
Он танцует мазурку со всей страстью, не вальсируя, но чересчур сильно кружится, чересчур крепко меня сжимает и не переставая бубнит мне в волосы:
– Ты прелестна, как купидон!
– Прежде всего, доктор, почему вы мне тыкаете?
Я уже взрослая.
– А чего мне стесняться?
Тоже мне взрослая! А какие у тебя волосы, какой венок!
Так бы и похитил тебя!
– Уверяю вас, доктор, что не вы меня похитите.
– Замолчи, или я поцелую тебя на виду у всех.
– Никто не удивится, вы и не такое выделывали.
– Это правда.
Но почему ты ко мне не заходишь?
Тебя останавливает вовсе не страх, вон какие у тебя порочные глаза! Ну погоди, поймаю тебя как-нибудь. И не смейся, а не то я в конце концов рассержусь.
– Да ладно, не стращайте, всё равно не поверю.
Он смеётся, скаля зубы, а я думаю про себя:
«Чеши, чеши языком, зимой я буду уже в Париже, только ты меня и видел!»
Потом он идёт кружиться с малышкой Эме, меж тем как Монмон приглашает меня.
Я не отнекиваюсь, зачем!
Если местные парни в перчатках, я охотно с ними танцую (с теми, кого хорошо знаю), так как со мной они по-своему любезны.
А затем я снова танцую со своим высоким парижанином, с которым танцевала первый вальс. Во время кадрили я немного перевожу дух, чтобы не раскраснеться, и ещё потому, что кадриль кажется мне нелепым танцем.
Клер присоединяется ко мне и садится, тихая, томная, расчувствовавшаяся, – грусть ей к лицу.
Я предлагаю:
– Расскажи про ухаживания красавца Рабастана, а то столько ходит слухов.
– Да? Но рассказывать нечего, совсем нечего!
– Ты что, решила со мной скрытничать?
– Ей-же-ей, нет!
Рассказывать и впрямь не о чём. Мы и виделись всего два раза, сегодня – третий.
У него такая манера говорить… обаятельная!
А только что он спросил меня, не прогуливаюсь ли я иногда вечером у ельника.
– Ясно, куда он клонит.
И что ты ответила?
Клер молча улыбается; она хоть и колеблется, но страшно жаждет встречи.
Она пойдёт.
Странные эти девчонки!
Вот Клер, например, – такая красивая, нежная, сентиментальная и кроткая. Однако с тех пор, как ей минуло четырнадцать, её бросили уже с полдюжины возлюбленных.