Она не знает, как себя с ними вести.
Впрочем, я бы тоже не знала, хоть и разглагольствую…
У меня слегка кружится голова от танцев, особенно когда я гляжу, как танцуют другие.
Почти все «господа в чёрном» ушли, но Дютертр вконец разошёлся и танцует со всеми, кого находит хорошенькими или просто молоденькими.
Он ведёт их в танце, крутит, щупает и оставляет в полной растерянности, но в высшей степени польщёнными.
После полуночи атмосфера с каждой минутой становится всё более домашней. «Чужаки» ушли, кругом свои: прямо-таки посетители ресторанчика Труйара в праздничный день – разве что обстановка в этом весело украшенном зале непринуждённее и люстра светит ярче, чем керосиновая лампа в кабачке.
Присутствие Дютертра никого не смущает, наоборот. И вот Монмон уже не сдерживает себя, его ноги вовсю скользят по паркету, вот они уже высоко в воздухе над головами, и Монмон раз за разом расставляет их в диком удивительном шпагате.
Восхищённые девицы прыскают в платки, окроплённые дешёвым одеколоном.
«Ну и умора, дорогая, нет, право, он бесподобен!»
Вдруг этот ненормальный вихрем проносится по залу, увлекая за собой партнёршу: он поспорил на бочонок белого вина, который можно купить тут же, в буфете, устроенном во дворе, что одолеет всю длину зала в шесть прыжков. Его окружает восторженная толпа.
Монмон выиграл спор, но его партнёрша Фифин Бай, потаскушка, которая носит в город молоко и всё, что понадобится, в гневе уходит, ругая его последними словами:
– Зараза поганая!
Я чуть не порвала платье!
Только пригласи меня ещё раз, получишь от ворот поворот.
Все так и покатываются со смеху, а парни, кроме того, пользуются теснотой, чтобы ущипнуть, пощекотать или погладить любую, кто подвернётся под руку.
Слишком все развеселились, пора мне отправляться спать.
Дылда Анаис, подцепившая, наконец, припозднившегося «господина в чёрном», прохаживается с ним по залу и воркует, обмахиваясь веером и громко смеясь; она в восторге от царящего оживления и возбуждения парней. Один из них непременно поцелует её в шею или куда-нибудь ещё.
Куда это провалился Дютертр?
Мадемуазель загнала наконец свою малышку Эме в угол и закатывает ей сцену ревности, вновь обретая властность и нежность после того, как она рассталась со своим ненаглядным кантональным уполномоченным. Эме упрямо пожимает плечами, уставив взгляд в пространство.
А Люс не переводя дух пляшет как безумная то с одним, то с другим партнёром – «я не пропускаю ни одного танца». Парни не считают её красоткой, однако, раз пригласив, приглашают ещё и ещё: она такая гибкая, маленькая, уютная и лёгкая, словно пёрышко.
Мадемуазель Сержан удалилась, возможно, задетая тем, что, несмотря на её заклинания, Эме кружится в вальсе со здоровым белобрысым хлыщом, который прижимает её к себе, трётся об неё бородой, губами, а та и глазом не моргнёт.
Уже час, мне скучно, отправлюсь-ка я спать.
Когда в польке наступает перерыв (у нас польку делят на две части, между которыми пары прохаживаются по залу друг за дружкой), я останавливаю Люс и заставляю её на минуту присесть.
– Тебя ещё не утомило это занятие?
– Что ты!
Я готова танцевать целую неделю!
Прямо ног под собой не чую…
– Тебе так весело?
– Даже не знаю.
Я ни о чём не думаю, в голове пустота, так приятно!
И ещё мне нравится, когда меня прижимают к себе… Когда меня прижимают к себе и кружат, хочется кричать!
Что там вдруг за шум?
Топот, женский визг, звук пощёчины, громкая брань… Подрались парни?
Нет, шум наверху!
Крики уже такие пронзительные, что пары останавливаются. Все в смятении. Славный и смешной храбрец Рабастан устремляется к двери на боковую лестницу и открывает… Шум нарастает, и я с изумлением узнаю голос мамаши Сержан, визгливый голос старой крестьянки, выкрикивающей ужас что.
Все слушают в полной тишине, застыв на месте и не спуская глаз с маленькой двери, из-за которой и доносятся все эти вопли.
– И поделом тебе, шлюха!
Намяла я бока твоему борову доктору!
И тебе задала хорошую взбучку!
Я ведь давно чуяла неладное!
Нет, милая, я не заткнусь, плевала я на этих танцоров!
Пусть слушают, я знаю, что говорю!
Завтра утром, нет, не завтра, сейчас же я соберу вещи и даже ночевать не останусь в этом доме!
Какая мерзость, воспользоваться тем, что этот кобель вдребезину пьян и лыка не вяжет и затащить его в свою постель!
Что толку, сука бешеная, что ты ходишь расфуфыренная?
Да если бы я заставила тебя доить коров, как сама доила, разве бы ты дошла до такого!
Ты у меня ещё попляшешь, я везде растрезвоню, пусть на тебя пальцем показывают на улице, пусть смеются.
И ничего мне этот негодяй докторишка не сделает, хотя он и с министром на «ты», я ему так накостыляла, что он еле ноги унёс, он меня боится.
Надо же, срамник какой, улёгся в постель, которую я каждое утро застилаю, и даже дверь не запер!
Вылетел в одном исподнем, босиком, ещё свои поганые ботинки оставил.