И беседа перекинулась на обычные темы парижских балов во время масленицы.
Сайлас спохватился, что ему пора идти на свое свидание.
Он думал о нем без всякого удовольствия. В это время толпа повлеклась к дверям, и он не стал сопротивляться течению, которое занесло его в уголок под хорами, где слух его тотчас уловил знакомые интонации мадам Зефирин.
Она говорила по-французски с тем русокудрым юношей, которого ей указал немногим меньше получаса назад таинственный англичанин.
— Я вынуждена оберегать свою репутацию, — говорила она, — иначе я не стала бы думать ни о чем, кроме как о влечении собственного сердца.
Впрочем, довольно одного вашего словечка портье, и он пропустит вас беспрепятственно.
— Но к чему этот разговор о каком-то долге? — возразил ее собеседник.
— Боже мой! — воскликнула она. — Неужели вы полагаете, что мне меньше вашего известны нравы отеля, в котором я живу?
И, нежно опираясь на руку своего собеседника, она прошла с ним дальше.
Сайлас снова вспомнил, что и его тоже ожидает свидание.
"Как знать, — подумал он, — какие-нибудь десять минут, и я сам, быть может, пойду под руку с дамой, не уступающей мадам Зефирин красотой, и, быть может, даже лучше одетой? Вдруг она окажется настоящей светской дамой да притом еще и титулованной?"
Но, вспомнив орфографию полученного им любовного письма, он немного сник.
"Впрочем, она могла продиктовать записку горничной", — подумал он тут же.
Оставалось всего пять минут; пульс его участился, сердце тягостно заныло.
Ему пришло в голову, что еще, собственно, не поздно и он вовсе не обязан явиться на свидание.
Добродетель, найдя мощного союзника в малодушии, подвигала его ближе к дверям — на этот раз самостоятельно и даже против общего течения, которое внезапно повернуло назад.
Но — то ли он устал протискиваться сквозь толпу, то ли пребывал в том состоянии духа, когда невозможно бывает больше нескольких минут кряду следовать в одном направлении, — как бы то ни было, он в третий раз повернул назад и остановился невдалеке от места, указанного ему прекрасной незнакомкой.
Здесь он пережил сущую душевную муку и, будучи благочестивым молодым человеком, несколько раз принимался молить бога о помощи.
Предстоящая встреча его уже не привлекала нисколько, и только глупый страх показаться недостаточно мужественным удерживал его от бегства. Однако чувство это оказалось сильнее всех прочих и хоть и не заставило его сделать и шагу вперед, но помешало уйти.
Между тем часы показывали десять минут двенадцатого.
Юный Скэддемор приободрился. Выглянув из своего уголка, он увидел, что в условленном месте его никто не ждет. Должно быть, наскучив ожиданием, его таинственная поклонница ушла.
Все его малодушие как рукой сняло. Он так и светился отвагой.
Пусть и с опозданием, но все же он пришел, и это снимало с него тень обвинения в трусости.
Впрочем, продолжал он рассуждать, над ним, очевидно, подшутили, и он уже поздравлял себя с собственной проницательностью, позволившей ему раскусить шутку и перехитрить своих мистификаторов.
Как легко совершаются подобные переходы в юности!
Ободренный всеми этими соображениями, он дерзко покинул свой угол, но не успел сделать и двух шагов, как почувствовал на своей руке легкое прикосновение женской ручки.
Он живо обернулся и увидел перед собой даму весьма крупных форм и с довольно величавыми чертами лица, лишенными, впрочем, малейшего признака суровости.
— Вы, я вижу, опытный сердцеед, — сказала она, — ибо заставляете себя ждать.
Но я твердо решила с вами повидаться.
Если женщина решается на первый шаг, она уже оставляет все соображения мелкого самолюбия далеко позади.
Сайлас был ошеломлен могучими формами своей очаровательной корреспондентки, а также внезапностью, с какой она на него обрушилась.
Впрочем, она держалась так просто, что вскоре и он стал чувствовать себя с ней вполне непринужденно.
Она была очень любезна и мила, вызывала его на острословие и до упаду смеялась его шуткам. Таким образом, в предельно короткий срок с помощью комплиментов и бренди, разбавленного кипятком, ей удалось внушить ему, что он до смерти влюблен, и, больше того, — вырвать у него признание, облеченное в самые страстные выражения.
— Увы! — сказала она.
— Как ни велико счастье, которое доставляет мне ваше признание, я должна бы проклинать эту минуту.
До сих пор я страдала в одиночестве; теперь, мой бедный мальчик, нас двое.
К сожалению, я не свободна.
Я не могу пригласить вас к себе, ибо за мною учрежден ревнивый надзор.
Я, пожалуй, вас старше, — продолжала она, — и вместе с тем насколько слабее! И хоть я ничуть не сомневаюсь в вашей отваге и решимости, я должна в наших же интересах руководствоваться своим знанием света.
Где вы живете?
Он назвал ей свой отель, улицу и номер дома.
Она задумалась.
— Хорошо, — сказала она наконец, — я ведь могу рассчитывать на вашу преданность и повиновение, не так ли?
Сайлас с жаром уверил ее в своей безграничной покорности.
— Ну что же, — продолжала она с улыбкой. — В таком случае завтра вечером вы должны сидеть дома и под любым предлогом избавиться от случайных посетителей.
У вас двери, вероятно, запираются в десять?
— В одиннадцать, — сказал Сайлас.
— Хорошо. Ровно в четверть двенадцатого вы выйдете из дому.
Попросите портье вас выпустить, — и смотрите же, не вступайте с ним в объяснения: это может погубить все дело.
Идите прямо на угол Люксембургского сада и Бульваров. Там я и буду вас ожидать.