Имейте еще в виду, что нам известна только часть замысла и что бессовестные заговорщики несомненно подстроили множество дополнительных улик, которые должны будут всплыть на следствии и доказать вашу неоспоримую виновность.
— Значит, мне нет спасения, и я погиб! — воскликнул Сайлас.
— Я этого не сказал, — возразил доктор Ноэль, — ибо я человек осторожный.
— Ну, а что делать с этим? — спросил Сайлас, указывая на тело.
— Вот она, улика, на моей постели! Ее не объяснишь, от нее не избавишься, на нее невозможно смотреть без ужаса!
— Ужаса? — повторил доктор.
— Ну, нет.
Когда ломается машина, именуемая человеческим организмом, она оказывается всего-навсего машиной, хитроумной машиной, которую остается исследовать с помощью ланцета.
Кровь, как только она застынет и запечется, перестает быть человеческой кровью. Мертвая плоть перестает быть той плотью, которая вызывает вожделение любовника или уважение друга.
Все изящество, вся привлекательность, а также и весь ужас ее исчезают вместе с оживлявшим ее духом.
Приучитесь смотреть на нее спокойно, ибо если плану, который я задумал для вашего спасения, суждено осуществиться, вам придется провести несколько дней бок о бок с тем, что сейчас вас так ужасает.
— Плану? — воскликнул Сайлас.
— Так у вас есть план?
Ах, доктор, сообщите его мне поскорее. А та я совсем отчаялся!
Доктор на этот раз не ответил ничего и, подойдя к постели, принялся за осмотр тела.
— Смерть не подлежит сомнению, — пробормотал он.
— И, как я и полагал, карманы пусты и с воротничка срезана метка портного.
Работа добросовестная и ловкая.
К счастью, он небольшого роста.
Сайлас слушал этот монолог с тревожным вниманием.
Наконец доктор, окончив осмотр трупа, сел на стул и с улыбкой обратился к американцу.
— С той минуты, как я к вам вошел, — сказал он, — несмотря на то, что мои уши и мой язык были все время заняты, глаза мои тоже несли неустанную службу.
И вот я заприметил у вас в углу одну из тех чудовищных конструкций, без которых ваши соотечественники не появляются ни в одном из уголков земного шара. Я имею в виду ваш сундук.
До настоящей минуты я никак не мог понять назначения этих монументов. И вдруг пелена приоткрылась.
Для удобства ли работорговли были они придуманы, или для того, чтобы заметать следы слишком вольного обращения с охотничьим ножом, я еще не берусь сказать.
Одно мне ясно во всяком случае: такой сундук существует для того, чтобы заключать в себе человеческое тело.
— Помилуйте! — воскликнул Сайлас. — Неужели вы можете еще шутить в такую минуту?
— Пусть я и выражаюсь с некоторой долей игривости, — ответил доктор, — но смысл моих речей в высшей степени серьезен.
А поэтому, мой дорогой друг, потрудитесь первым делом опростать ваш сундучок.
Подчинившись властной манере доктора Ноэля, Сайлас принялся выполнять его распоряжение.
В одну минуту все содержимое сундука было свалено на пол беспорядочной кучей. Затем они вдвоем подняли труп с постели — Сайлас держал его за ноги, доктор подхватил под плечи — и не без труда, согнув его вдвое, запихнули в сундук.
Общими усилиями им удалось закрыть крышку; доктор собственными руками запер сундук и обмотал ремнями, между тем как Сайлас побросал свои вещи в гардероб и комод.
— Ну вот, — сказал доктор, — первый шаг к вашему спасению сделан.
Завтра, вернее сегодня, вам необходимо усыпить подозрительность портье, уплатив ему все, что вы задолжали за квартиру. Мне же доверьте принять меры, которые должны привести дело к благополучному концу.
А сейчас я попрошу вас пожаловать ко мне, я вам дам сильнодействующее и вполне безвредное снотворное. Ибо, что бы вас ни ожидало впереди, вам необходимо освежиться глубоким сном.
Следующий день навеки остался в памяти Сайласа, как самый долгий день в его жизни. Казалось, что он не кончится никогда.
Он никого не принимал и просидел до вечера у себя в углу, уныло воззрившись на сундук.
Он пожинал плоды собственной нескромности: из комнаты мадам Зефирин за ним неустанно следили.
Это его так измучило, что он наконец загородил щелку со своей стороны. Избавившись от соглядатаев, он провел остаток времени в покаянных слезах и молитве.
Поздно вечером к нему вошел доктор Ноэль, держа в руках два запечатанных, но не надписанных конверта. Один из них был туго набит и топорщился, другой, напротив, казался совершенно пустым.
— Сайлас, — сказал он, присаживаясь, к столу, — пришло время объяснить вам план спасения, который я для вас придумал.
Завтра, рано поутру, принц Флоризель Богемский возвращается в Лондон после нескольких дней, проведенных в Париже на масленице.
Некогда, много лет назад, мне посчастливилось оказать шталмейстеру принца, полковнику Джеральдину, одну из тех услуг, весьма обычных в моей профессии, которые, однако, не забываются ни той, ни другой стороной.
В чем именно заключалась моя услуга, неважно. Достаточно сказать, что полковник готов сделать для меня все, что в его силах.
Вам необходимо перебраться в Лондон, избежав таможенного досмотра вашего багажа.
Казалось бы, почти невозможное дело, но тут я вспомнил, что багаж такого значительного лица, как принц, свободен от досмотра.
Я обратился к полковнику Джеральдину, и мне удалось получить от него благоприятный ответ.
Итак, если вы завтра к шести часам утра подойдете к отелю, который занимает принц, ваш сундук попадет в его багаж, а сами вы совершите переезд в качестве лица, состоящего в его свите.
— Теперь, когда вы об этом заговорили, я припоминаю, что уже имел честь видеть и самого принца и полковника Джеральдина. Я даже слышал обрывок их разговора на балу.
— Вполне возможно; принц любит вращаться в самых разнообразных кругах, — ответил доктора — С приездом в Лондон, — продолжал он, — ваша задача почти решена.