Что двигаться должно, то Он сделал вдлинь — ту же дорогу, или телегу, или лошадь, а что на месте быть должно, то Он сделал торчмя — к примеру, дерево или человека.
Не судил Он человеку на дороге жить. — Ведь что чего раньше, я говорю, дорога или дом?
Ты видала ли когда, чтобы Он проложил дорогу возле дома?
Никогда не видала, говорю, потому что человек до тех пор не успокоится, пока не поставит дом в таком месте, чтобы из каждой проезжей телеги могли плюнуть ему в дверь, чтобы людям не сиделось, сняться с места хотелось, переехать, — а Он их сделал для того, чтобы места держались, как дерево или кукуруза.
Если бы Он хотел, чтоб человек всегда передвигался и кочевал, разве не положил бы его вдлинь, на брюхо, как змею?
Надо думать, положил бы.
Так провели, чтобы несчастье бродячее мимо не прошло, в мою дверь заглянуло, да еще придавили налогом.
Деньги плати за то, чтобы Кеш забрал себе в голову плотничать — а если бы не провели дорогу, он бы плотничать не надумал; чтобы с церквей падал и полгода рукой шевельнуть не мог, а мы с Адди за него отдувались — да стругай ты дома сколько влезет, коли так надо.
И с Дарлом тоже.
Опять его уговаривают.
Я работы не боюсь: и себя кормил, и семью, и крыша над головой была; но ведь работника хотят отнять потому только, что в чужие дела не лезет, что глаза земли полны все время.
Я им говорю: сначала он был ничего, а глаза полны земли, так ведь и земля тогда на месте стояла; а вот когда дорога подошла и землю продоль повернула, а глаза все равно полны земли, они и начали мне грозить, что заберут, по закону отнимут работника.
И еще деньги плати за это.
Она здоровая и крепкая была, поискать такую, — да все эта дорога.
Прилегла только, на своей постели отдохнуть, ничего ни от кого не просит.
— Захворала, Адди? — я спросил.
— Не захворала, — говорит.
— Полежи, отдохни.
Я знаю, что не захворала.
Устала просто.
Полежи, отдохни.
— Не захворала, — говорит.
— Я встану.
— Лежи себе, — я говорю, — отдыхай.
Устала просто.
Завтра встанешь.
И лежала себе, здоровая и крепкая, поискать такую, да все эта дорога.
— Я тебя не вызывал, — говорю.
— Будь свидетелем, что я тебя не вызывал.
— Не вызывал, — говорит Пибоди.
— Подтверждаю.
Где она?
— Она прилегла, — я говорю.
— Приустала она, но…
— Анс, поди отсюда, — он сказал.
— Посиди-ка на веранде.
А теперь деньги плати за это, когда во рту ни одного зуба, а еще поднакопить думал, чтобы зубы вставить, чтобы хлеб Господень жевать по-людски, и она здоровая и крепкая — поискать такую — до самого последнего дня.
За то плати, что три доллара тебе понадобились.
За то плати, что ребятам теперь за ними ехать надо.
И прямо вижу, как дождь стеной встает между нами, как прет к нам по этой дороге, словно дурной человек, словно не было на земле другого дома, куда ему пролиться.
Слышал я, как люди проклинали свою долю, — и не зря проклинали, потому что грешные были люди.
А я не скажу, что наказан, потому что зла не делал и наказывать меня не за что.
Я человек не религиозный.
Но душа моя покойна; это я знаю.
Всякое делал; но не лучше и не хуже тех, что притворяются праведниками, и знаю, Старый Хозяин порадеет обо мне, как о той малой птице, которая падает.
А все-таки тяжело, что человек в нужде терпит столько уязвлений от дороги.
Из-за дома выходит Вардаман, перепачкался как свинья, с ног до головы в крови, а рыба там небось топором раскромсана, а то и просто брошена на землю, чтобы собаки сожрали.
Да и ждать ли от мальца другого, чем от его взрослых братьев?
Подходит молча, глядит на дом и садится на ступеньку.
— Ух, — говорит, — до чего устал.