Потом я отсылаю Анса с мальчиком.
Она провожает мальчика глазами.
Только глаза и двигаются.
Когда я выхожу, оба на веранде, мальчик сидит на ступеньках.
Он поворачивает ко мне лицо, моргает.
— Почему ты раньше меня не вызвал? — спрашиваю Анса.
— Да то одно, то другое.
Кукурузу вот хотели с ребятами убрать, а Дюи Дэлл за ней ухаживает, и люди навещают, предлагают помочь, а теперь подумал…
— Черт с ними, с деньгами, — я говорю.
— По-твоему, я когда-нибудь торопил безденежного человека?
— Да не денег я жалею.
Я что думал?..
Она ведь отходит?
Сидит на ступеньке чертов малец и еще меньше кажется в желтом свете.
Вот в чем беда нашей страны: все тут, и погода, и что ни возьми, — держится слишком долго.
И реки и земля наша: неясные, медлительные, буйные, создают и кроят людскую жизнь по неумолимому и хмурому образу своему.
— Я ведь понимаю, — говорит Анс.
— По всему убеждаюсь.
Она решила.
— И слава богу, — я говорю.
— С никчемным… Он сидит, не шевелясь, на верхней ступеньке, маленький, в выцветшем комбинезоне.
Когда я вышел, он посмотрел на меня, потом на Анса.
А сейчас на нас не смотрит.
Сидит, и все.
— Ты ей сказал? — спрашивает Анс.
— Зачем?
На кой дьявол?
— Она догадается.
Я знал: увидит тебя и догадается, как прочтет.
Тебе и говорить незачем.
Она реши…
За спиной у нас голос дочки:
«Пап».
Я смотрю на нее, на ее лицо.
И говорю: — Иди скорее.
Когда мы входим в комнату, она глядит на дверь.
Глядит на меня.
Глаза пылают, точно лампы перед тем, как кончится керосин.
— Она хочет, чтоб вы ушли, — говорит дочка.
— Ну как это, Адди? — говорит Анс. — Он из Джефферсона ехал тебя лечить.
Она глядит на меня; я физически чувствую ее взгляд.
Он как будто выталкивает меня.
Я видел такое у женщин.
Видел, как гонят из комнаты тех, кто пришел с сочувствием и жалостью, с действенной помощью, и льнут к никчемному животному, которое видело в них только вьючную лошадь.
Вот что такое для них любовь, превосходящая разумение: гордыня, исступленное желание прикрыть жалкую наготу, которое мы приносим с собой в мир, и несем в операционные и упрямо, исступленно уносим с собою в землю.
Я выхожу из комнаты.
За верандой с храпом режет доску пила Кеша.
Через минуту она окликает его, резко и громко:
— Кеш! Иди, Кеш!
ДАРЛ