Теперь она разрезана на куски нерыбы, а на руках, и штанах у меня — некровь.
Тогда этого не было.
Не случилось.
А теперь она далеко ушла, и мне ее не догнать.
Деревья похожи на кур, что купаются в прохладной пыли жарким днем.
Если спрыгну с веранды, окажусь там, где была рыба, а она теперь вся разрезана в нерыбу.
Я слышу кровать и ее лицо, и их, чувствую, как пол дрожит под ногами у этого — который приехал и все сделал.
Приехал и сделал — она была живая, а он приехал и сделал.
— Гад пузатый.
Прыгаю с веранды и бегу.
В сумерках скатом надо мной — крыша хлева.
Если прыгну, пролечу насквозь, как розовая женщина в цирке — в теплый запах, и ждать не надо. Руки сами хватаются за кусты; из-под ног осыпаются земля и камушки.
Но вот я снова могу вдохнуть — теплый запах.
Вхожу в стойло, пробую тронуть его и уже могу плакать, меня рвет с плачем.
Когда он кончит лягаться, я смогу, тогда смогу плакать, плач сможет.
— Он ее убил.
Он ее убил.
Жизнь в нем бежит под колеей, под моей рукой, под пятнами пробегает, пахнет, и тошнота начинает плакать, выташнивает плач, и я уже могу вздохнуть, выташнивая это.
Шуму получается много.
Я чую жизнь, текущую в меня через ладони и вверх по рукам, и теперь я могу выйти из стойла.
Не могу найти.
Темнота, пыль стены, — и не могу найти.
Много шуму оттого, что плачу.
И зачем столько шуму.
Потом нашел под навесом для повозки, в пыли, и бегу через двор на дорогу, а палка прыгает у меня на плече.
Я подбегаю, а они следят за мной, рвутся с привязи, храпят, лупят глаза, натягивают ремень.
Я бью.
Слышу, как бьет палка; вижу, как бьет по головам, по лямке, или мимо, тогда они дергают, но я рад.
— Ты маму убил!
Палка сломалась, они дергают и храпят, копыта громко бьют по земле; громко, потому что будет дождь и воздух пустой перед дождем.
Но она еще длинная.
Они бросаются и натягивают вожжу, а я бегаю за ними и бью.
— Ты ее убил!
Я бью, они кружат на длинной привязи, дрожки кружат на двух колесах; они неподвижны, словно прибиты к земле, и лошади неподвижны, словно их задние ноги прибиты к вертящейся тарелке.
Я бегу в пыли.
Ничего не вижу, бегу, пыль в глазах, и дрожки исчезают на двух колесах.
Я бью, палка ударяет по земле, отскакивает, взбивает пыль, бьет по воздуху, пыль тянет вдоль по дороге быстрее, чем от машины.
И теперь я могу плакать, смотрю на палку.
Она сломана у самой руки — длиной с полешко, а была длинная.
Я бросаю ее и теперь могу плакать.
Теперь шума не так много.
Корова стоит в дверях конюшни, жует.
Увидела меня на дворе и замычала; шлепает зеленью во рту, шлепает языком.
— Не буду тебя доить.
Ничего для них делать не буду.
Прохожу мимо и слышу, что она повернулась.
Я обернулся: дышит на меня сзади душисто, жарко, сильно.
— Сказал тебе, не буду.
Она тычется в меня, сопит.
Мычит из нутра, с закрытым ртом.